Рассказываем о книжных новинках января
Наша очередная подборка начинается с гастрономического путешествия в мир безудержного чревоугодия, сибаритства и эпикурейства вместе с французским историком Флореном Келье. Действительно ли человечество веками только и жило ради того, чтобы снять все запреты, налагаемые на изможденные желудки регулирующими инстанциями вроде церковной власти или диетических предписаний? Вопрос этот риторический — ответа на него нет. Зато почти все в этом мире объяснил пресвитерианский священник и математик-любитель XVIII века Томас Байес — да так обстоятельно, что нынешним статистикам и всякого рода прогнозистам придраться практически не к чему. О том, почему теорема Байеса живет в голове у каждого, рассказывает научный журналист Том Чиверс.
Историю о нашем мозге как «галлюцинирующей машине», постоянно занимающейся прогнозами, продолжит рассказывать когнитивный нейробиолог Дэниел Йон. Мы узнаем, как становимся заложниками собственного прогностического аппарата, встав на «гедонистическую беговую дорожку», — и что в такой ситуации творится с нашей дофаминовой системой. Психолог и поведенческий генетик Кэтрин Пейдж Харден с точки зрения генетики объясняет, почему люди не равны. Но вместо того, чтобы мериться ДНК, она предлагает использовать науку в качестве инструкции: как обустроить мир так, чтобы всем (вне зависимости от врожденных задатков) жилось бы сносно рядом друг с другом. Наконец, классический труд Симоны де Бовуар «Старость», который и спустя более полувека звучит хлестко и отрезвляюще, берется превратить то, что принято называть «возрастом дожития», в манифест человеческого достоинства.
Флорен Келье. Искушение едой: обжоры или гурманы? М.: КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2025. Перевод с французского Влады Магнус
Отношение к еде и питью в разных культурах и в разные эпохи могло сильно отличаться. Но и для сторонников аскезы, и для любителей ни в чем себе не отказывать пища насущная никогда не была просто пищей, то есть только потребностью. Скорее, она всегда проходила по разряду желания (довольно часто сближаемого с эросом), которое невозможно игнорировать.
Книга историка Флорена Келье изобилует яркими примерами гастрономических кейсов из широкого спектра источников: от средневековых богословских текстов и проповедей до художественной литературы, кулинарных альманахов и сатирических памфлетов.
«Людовика XIV <...> изображали в облике свиньи <...> Согласно кодексу бестиария, изложенного еще во времена Средневековья, свинья воплощала зверские аппетиты государя, его чревоугодную натуру, а также распущенный образ королевы, обнажавший ее предполагаемые сексуальные связи. Еще в дореволюционных пасквилях сообщалось, что Мария-Антуанетта в качестве прозвища для супруга использовала выражение gros cochon (жирная свинья). Так, образ короля-хряка прочно укоренился в народном сознании и сыграл немаловажную роль в ранее небывалой десакрализации государя, которой ознаменовались первые годы Революции, одновременно предвещая его скорую смерть: рано или поздно каждую свинью ждал убой».
Поскольку «историю делают историки», Флорен Келье в данном случае выстраивает нарратив эмансипации гастрономии: он проводит линию эволюции понятия gourmandise (гурманство, обжорство) от средневекового греха gula (лат. «глотка») до трансформации этого понятия в Новое время, когда чрезмерность в еде перестает быть исключительно моральной проблемой и становится вопросом этикета и умеренности. Появляется фигура «гурмана» уже в современном его понимании — как ценителя изысканного вкуса и хороших манер, а не просто ненасытного объедалы. Историк также обращает внимание на превращение французской гастрономии в часть национального достояния и нематериального культурного наследия ЮНЕСКО — это полностью легитимизировало удовольствие от еды, сделав его культурным опытом, считает Келье.
По его мнению, все это отражает переход от экономики дефицита к изобилию. При этом автор совсем коротко говорит о многогранном феномене «нового воздержания»: будь то радикальные способы умерщвления плоти, приводящие к анорексии, или умеренные ограничения, связанные с медициной и диетическими рекомендациями (которые совсем недавно и впервые за 45 лет взяли и радикально пересмотрели, что уже вызвало волну споров).
Что бы все это значило, когда внешняя запрещающая инстанция в виде церковных воззваний к ограничениям больше не имеет авторитета над нами и нашим рационом? Возможно, освобождение от «греха глотки», о котором Флорен Келье пишет как о безусловно эмансипирующем событии, привело нас не к всеобщему гурманству в сказочной стране Кокани, а к новой, куда более суровой аскезе — причем на этот раз точно добровольной. Ведь нечто подобное уже происходит с сексуальностью.
С фрагментом книги «Искушение едой…» можно ознакомиться по ссылке.
Том Чиверс. Предсказать все. Как теорема Байеса объясняет наш мир. М.: Individuum, «Эксмо», 2026. Перевод с английского Максима Шера
Книга научного журналиста и писателя Тома Чиверса посвящена одной-единственной формуле, которую называют универсальным ключом для понимания всего и вся — «теорией почти всего». Это «почти» указывает на то, что уравнение может объяснить очень многое, кроме нашей предвзятости, так как критически зависит от исходных данных (априорной вероятности).
В XVIII веке пресвитерианский священник и математик-любитель Томас Байес сформулировал математический принцип, позволяющий рассчитывать вероятность явлений на основе накопленного опыта. Спустя три века выведенное им уравнение заставило серьезно пересмотреть отношение к человеческой психологии — теперь она представляется системой обработки вероятностей, а не регистратором реальности. Ум человеческий только и занят тем, что прогнозирует и галлюцинирует, галлюцинирует и прогнозирует.
Будучи «байесовским механизмом», мозг работает как прогностическая машина, которая постоянно строит догадки и обновляет их на ходу. Мы видим не мир, а его наиболее вероятную версию, которую наш мозг сконструировал на основе прошлого опыта и полученных от органов чувств данных. Если обрабатывать каждый сигнал с нуля, придется замирать в ступоре на каждом шагу (что при определенных нарушениях и происходит).
«Один из величайших вкладов Байеса в теорию вероятностей был не математическим, а философским. <...> Для <...> Байеса вероятность субъективна. <...> Байес показал, что для того, чтобы заставить работать индуктивную вероятность — а это значит, задавать вопрос “какова вероятность того, что моя гипотеза верна с учетом имеющихся данных?”, а не “какова вероятность того, что я получу эти данные с учетом моей гипотезы?”, — необходимо учитывать, насколько вероятной вы изначально считали свою гипотезу. Необходимо принимать во внимание свои субъективные представления».
В книге «Предсказать все» Том Чиверс анализирует, как «байесовская логика» находит применение в повседневности (например, когда слишком сильные априорные ожидания заставляют держаться за безнадежные сценарии в личной жизни или превращают куст в хищного медведя, если вы вдруг оказались в темном лесу и перепуганы до смерти), в медицине (ярким примером служат ПЦР-тесты во время пандемии коронавируса), а также в фундаментальных научных вопросах (таких, как кризис воспроизводимости).
При всем обилии формул и в целом не слишком легком чтении, моралите здесь простое: не следует впадать в догматизм, а свои убеждения лучше воспринимать как «черновики», которые можно редактировать при столкновении с новыми фактами. Ошибаться — это не просто человечно, но и математически обосновано.
С фрагментом «Предсказать все…» можно ознакомиться по ссылке.
Дэниел Йон. За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2026. Перевод с английского Алексея Захарова
С предыдущей книгой напрямую перекликается работа когнитивного нейробиолога Дэниэла Йона. Мозг, как утверждает автор, — это не пассивный регистратор реальности, а «запертый в черепе ученый» (эту метафору Йон проводит через всю книгу), занимающийся построением модели мира на основе прошлого опыта и постоянно проверяющий ее на новых данных. В процесса такого «предиктивного кодирования» мы видим не объективную реальность, а результат «контролируемой галлюцинации». Как говорится, где-то это мы уже слышали.
«Если мозг воспринимает мир сквозь фильтр собственных теорий, галлюцинации не обязательно можно считать признаками заболевания — это просто разница в калибровке. Исследования дают нам важный урок: все люди — и здоровые, и не очень — находятся в континууме между нормальными и ненормальными переживаниями. А этот урок, в свою очередь, может заставить нас менее категорично рассуждать о разнице между верным и неверным восприятием. <...> никто не может обладать всей полнотой знаний о сенсорном мире. <...> очень важно не переборщить, не сделать вывод, будто восприятие — всего лишь иллюзия, поскольку мозг проецирует на восприятие свои гипотезы и интерпретации. На самом деле верно обратное. В первую очередь именно благодаря тому, что мы смотрим на мир сквозь призму имплицитных теорий, восприятие в принципе работает».
Практические последствия работы такой «галлюцинирующей машины» проявляются не только в том, что граница между верой и свидетельствами чувств на самом деле более расплывчата, чем обычно кажется. Но и, например, в феномене так называемой «гедонистической беговой дорожки», суть которого в том, что мы переживаем дофаминовый всплеск, когда реальность оказывается приятнее ожиданий. То есть когда мозг совершает «ошибку предсказания» в лучшую сторону (приятный сюрприз, нечаянная радость). Однако триумфы и приобретения быстро теряют вкус: так работает механизм гедонистической адаптации, нивелирующий эмоциональные пики. Мозг перенастраивает базовый уровень удовлетворенности, и то, что раньше приносило радость, становится необходимым условием просто для того, чтобы чувствовать себя «нормально». Елки те же, игрушки те же — но не радуют.
Так мы оказываемся заложниками собственного прогностического аппарата, который заставляет нас всегда хотеть большего. Это и есть та самая «беговая дорожка», по которой приходится «бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте». И это объясняет, почему мы никогда не будем полностью довольны.
С фрагментом книги «За секунду до…» можно ознакомиться по ссылке.
Кэтрин Пейдж Харден. Генетические загадки. Как человечество выигрывает от разница наших ДНК. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2026. Перевод с английского Василия Горохова
В русском издании оригинальное название книги — «The Genetic Lottery» — заменили на безупречно корректное «Генетические загадки» (хотя речь больше не о «загадках», а о «задатках»). Ее автор, психолог и поведенческий генетик Кэтрин Пейдж Харден, многократно подчеркивает, что если и заходит на территорию дискредитировавших себя штудий, исследуя психогенетику и ее роль в социальном разнообразии, то только для того, чтобы очистить эту область научного знания от идеологии расизма и выводов евгеники. Исследовательница придерживается принципов, заключающихся в инклюзивности и отказе от иерархии человеческой ценности.
Генетика в таком свете — один из инструментов, который позволяет разобраться, в какой поддержке нуждается конкретный человек с его уникальным набором генов и социальным бэкграундом. Признание, что стартовые позиции бывают разными, как и врожденные задатки, вовсе не означает следование по пути Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Чарльза Дарвина, выступавшего «против притязаний на естественное равенство». Наука генетика в пору этих заявлений еще не сформировалась. Однако теперь, опираясь на актуальные биологические данные, Кэтрин Пейдж Харден находит в них дополнительный фундамент для еще более обоснованного продвижения идеи социального равенства. Просто это не исходный факт, а этическая задача. И именно признание биологического разнообразия, считает исследовательница, может проложить путь к созданию эгалитарного общества. Добавим от себя: если быть оптимистом.
Это фундаментально меняет восприятие успеха: если какие-то достижения во многом продиктованы удачным набором ДНК, то концепция меритократии, где «каждый получает по заслугам», начинает выглядеть как оправдание биологической привилегии. Именно такой подход из логики социального устройства Харден призывает выдавливать, пусть и по капле. Ее центральная метафора — «генетическая лотерея» — иллюстрирует идею, что комбинация генов, которую мы получаем при зачатии, — это такая же случайность, как и то, в какой семье, стране и социокультурном контексте мы родились и выросли. Поэтому никто не заслужил врожденного крепкого здоровья, как никто не виноват в предрасположенности к аутизму или депрессии.
Харден уделяет немало внимания разбору полигенных индексов — статистического инструментария, позволяющего предсказывать те или иные жизненные результаты (например, уровень образования) на основе множества генетических вариаций. Генетика в таком ключе представляется не «тяжелым роком», висящим над всеми нами, а системной силой, создающей реальное неравенство в возможностях.
В очередной раз повторимся — в стартовых. Гены — это лишь начало пути, а социальная справедливость начинается там, где заканчивается диктатура случая. По крайней мере, в идеальном мире бывает именно так.
С фрагментом книги «Генетические загадки…» можно ознакомиться по ссылке.
Симона де Бовуар. Старость. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с французского Георгия Синицкого
Первый американский перевод книги Симоны де Бовуар «La vieillesse», вышедший всего через два года после оригинального французского издания 1970 года, опубликовали под названием «The Coming of Age». В английском языке эта идиома («вступить в возраст») традиционно означает достижение совершеннолетия (maturity). В случае книги де Бовуар она сыграла роль эвфемизма, так как речь шла о тех, кто входит в пору золотой осени серебряного возрастаВ публичной риторике сложилась практика называть так людей пожилого возраста..
На такие благоглупости издатели пошли из соображений коммерции, посчитав, что слово «старость» в своей прямоте вызовет отталкивающий эффект и желание отвернуться, не замечать. И именно на это и обращает внимание Симона де Бовуар в первую очередь: старость сделали табуированной, а общество притворяется, что это удел «другого вида», а не универсальная судьба каждого. Текст же как раз рассчитан на то, чтобы разрушить этот «сон золотой», в котором преклонный возраст как социальное явление отправляется на дальнюю периферию, а старики превращаются в «отбросы» (это, если что, авторское определение).
В книге проводится обширный экскурс по истории, этнологии и современной для Симоны де Бовуар социологии, а также художественному творчеству, посвященному старости. Множество этих примеров показывают, как положение стариков зависело от эпохи, культуры и экономического уклада общества. Например, в тексте можно встретить шокирующие примеры из жизни африканских племен, а также коренных малочисленных народов крайнего Севере, для которых естественным было оставлять своих стариков, лишать их пищи или даже убивать.
Литераторы XVI века (Пьер де Ронсар, Филипп Депорт, Жоашен Дю Белле, Клеман Маро) создавали жестокие сатиры на стареющих женщин, проводя «инвентаризацию телесного распада». Если молодых воспевали через сравнение с цветами и драгоценностями, то пожилых описывали как физиологическую катастрофу.
Собственно физиологии старения Симона де Бовуар уделяет немало внимания. Начиная с того, сколько в конце 1950-х в США было беззубых стариков (21,6 млн, или 13 процентов населения), и заканчивая описанием атрофии мышц, склероза суставов, изменения формы груди у женщин, а также специфики сексуальной жизни пожилых людей. Иными словами, основной пафос книги направлен на то, чтобы старость перестала быть постыдной и табуированной темой.
«<...> общество заботится о человеке лишь постольку, поскольку он приносит прибыль. Молодые люди это знают. Их тревога, когда они только вступают в социальную жизнь, симметрична страху стариков, которых из нее изгоняют. <...> Молодой человек страшится машины, что вот-вот втянет его в себя <...> Отброшенный этой машиной старик <...> остается с глазами, пригодными лишь для слез. Шестерни машины продолжают вращаться меж ними — мясорубка людей, которые позволяют себя молоть просто потому, что даже не представляют возможности вырваться из нее».
В конечном итоге, труд Де Бовуар — это радикальный отказ от концепции «другого вида». Путь к равенству начинается с признания нашей общей уязвимости, которая неизбежно наступает вслед за летом человеческой жизни. И этот вывод актуален и сейчас, по прошествии без малого 60 лет со времени выхода книги. Несмотря на все усилия геронтологов и венчурных стратегов.