Как римское право уравнивало граждан
Идея равенства кажется обманчиво простой — на деле она не только расплывчата и многолика, но тесно связана с различиями между людьми и в некоторых случаях даже подкрепляет социальную иерархию. А история показывает, что стремление к равенству не всегда было тождественно «триумфальному шествию прогресса». В книге «Равенство: от охотников-собирателей до тоталитарных режимов» («Издательский проект „Лёд“»), переведенной на русский язык Алексеем Смоляком, историк Дэррин Макмахон рассказывает, почему наше отношение к этой концепции амбивалентно, как она видоизменялась в разных обществах и каким может быть ее будущее. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом о том, как в Риме совмещались уравнивание и дифференциация граждан.
Римское право, по словам его ведущего историка, само по себе служило «уравнительным устройством», «настоящей машиной равенства». Оно выполняло эту функцию посредством формализма и абстракции, сводя разнородное население Рима, с самого начала состоявшее из различных кланов, племен, этносов и орденов, к общему или равному положению, предлагая, как выразился Ливий в несколько ином контексте, «равенство ius для всех, как высоких, так и низких». Это была важнейшая функция в условиях конфликтов, охвативших ранний Рим, и долгой «битвы орденов», в которой гражданин противостоял гражданину, плебей — патрицию. Рассматривая всех глав семейств (patresfamilias) как патриархов, суверенных в своем господстве над семьей и рабами, но юридически равных между собой, закон создавал нейтральное пространство, теоретически непроницаемое для особых притязаний и влияния денег, статуса и власти, которые превалировали снаружи*Schiavone. Eguaglianza. P. 37, 51. Нижеследующее обсуждение права в значительной степени опирается на авторитетное исследование Скьявоне как здесь, так и в его труде The Invention of the Law in the West / trans. J. Carden, A. Shugaar. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2012; Livy. Ab urbe condita. 3.43.3, цит. по Schiavone. Invention of the Law. P. 97–98; и Atkins J.W. Roman Political Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 48..
Облегчая социальные взаимодействия и социальный контроль, закон также защищал aequa libertas (равную свободу) граждан от доминирования более сильных индивидов или групп и тем самым вводил в жизнь людей мощную логику абстракции. Отец был отцом перед законом, должник — должником, владелец имущества — владельцем имущества, и так далее и тому подобное в бесчисленных ролях, которые граждане могли принимать на себя в своих «частных» взаимодействиях с другими, то есть во всех тех взаимодействиях — социальных, коммерческих, финансовых или семейных, — которые выходили за рамки «публичных» дел государства (res publica). В холодной и безличной логике расширяющейся матрицы гражданского права граждане были не просто равны, они были одинаковы, взаимозаменяемы в своей частной абстракции, определяемой ролью, которую они играли в конкретном рассматриваемом деле. По выражению Цицерона, в этом и заключался смысл гражданского права: в «справедливом соблюдении законов и обычаев в тяжбах граждан».
Такое развитие гражданского права было характерно именно для Рима. Если в древних Афинах и других греческих городах-государствах право рассматривалось как продолжение публичной политики, исходящее из воли народа на собраниях и тесно связанное с вопросами общественного правосудия, то в Риме гражданское право развивалось независимо, являясь сферой деятельности профессиональной группы юристов, которые воспринимали его как самостоятельную объективную сферу. В значительной степени оторванные от политики, где публичное право (lex) устанавливалось на собраниях, римские юристы вообще мало занимались «публичными» вопросами, и это разделение только усилилось с падением республики. Как это ни иронично, но уравнительная машина гражданского права работала с наибольшей силой при самых деспотичных императорах в римской истории — кодифицируя, классифицируя, уравнивая в своей справедливости (iusticia). Этот процесс, разумеется, затрагивал только полноправных граждан. Рабы не являлись субъектами права, а считались собственностью других, тогда как женщины, peregrini (перегрины; свободные неграждане) и низшие социальные страты были исключены из социума. Но в привилегированном кругу гражданской элиты юридические права были идентичными, а их носители — равноправными.
Таким образом, если раннехристианская мысль предполагала неустранимую уникальность каждого человека перед общей и равной любовью Бога, то римское право исходило из противоположного предположения, недифференцированной эквивалентности, объективируя и формализуя всех, кто попадал под его действие. Если в глазах христианского Бога каждый человек был единственным и неповторимым, то перед законом, справедливость которого была не только беспристрастной, но и слепой, все граждане были одинаковы. Тем не менее, несмотря на контрастность перспектив и отправных точек, и христианство, и римское право рассматривали равенство как абстракцию, не зависящую от реальной жизненной ситуации человека.
В случае с христианством именно Божья любовь привела людей к равным отношениям, какими бы разными эти люди ни были. Раб и свободный человек, как говорил Павел, едины во Христе Иисусе. Но он также неоднократно подчеркивал, что рабы должны во всем повиноваться «господам вашим во плоти» «со страхом и трепетом» (Кол. 3:22; Еф. 6:5). Другими словами, не было и речи о том, чтобы отрицать вечно присутствующую реальность рабства как такового, равно как и любые мирские различия в богатстве, статусе, достоинстве и половой принадлежности, разделившие людей на земле. Господин и раб могли быть равны перед Богом, но они все равно оставались господином и рабом. То же самое относилось к мужчине и женщине, гражданину и негражданину, богатому и бедному. Бог, как заметила историк политической мысли Тереза Бежан, был «безразличен» к особенностям социального положения или статуса, его интересовало только уникальное качество наших душ. Остальное не имело значения. «Ça m’est égal», — мог бы сказать Бог: «Для меня все одинаково (все равны)».
Эта меткая французская фраза довольно точно передает действующий в раннем христианстве смысл равенства как безразличия, но также она применима к точке зрения римского права, которое, делая всех граждан мужского пола равными в своей формальной абстракции, неизбежно закрывало глаза на их конкретные жизненные обстоятельства. Как наследники или завещатели, отцы или мужья, кредиторы или должники все граждане Рима были схожи. Но то, что некоторые из них сильно отличались — были богаче, влиятельнее, обладали большим статусом, достоинством или престижем, — закон также отказывался замечать. В этом смысле он был намеренно слеп.
Так, по крайней мере, было в идеале. На практике же римское гражданство подвергалось многочисленным градациям, делилось на сословия (ordines) — сенаторов и всадников, трибунов и писцов, свободнорожденных и вольноотпущенников — и подразделялось на классы (classes), каждый из которых обладал своими правовыми прерогативами и привилегиями*Население Римской империи делилось на свободных и рабов. Свободные делились на римских граждан и перегринов, то есть тех, у кого не было прав римского гражданства; это были греки и варвары, проживавшие в основном в провинциях. Римский гражданский коллектив делился на три сословия: сенаторы и всадники (привилегированные сословия) и плебс — третье и самое многочисленное (его верхушка — так называемые эрарные трибуны). Отпущенные на свободу рабы становились вольноотпущенниками и получали гражданские права своих господ: если господин был римским гражданином, вольноотпущенник автоматически получал права римского гражданства. — В. Н.. И это не говоря уже о достоинстве (dignitas), которое сопровождало каждый класс. Оно тоже было иерархическим и дифференцированным: достоинство сенатора — это не достоинство плебея. Как социальный статус граждан, так и их социальное положение сильно различались. Именно по этой причине римляне различали равных (aequales) в глазах закона и равных (pares) по достоинству и статусу. Латинское слово par в действительности является корнем слов peer и peerage**Peer (англ.) — «ровня», «сверстник», «пэр»; peerage — «пэрство». в английском и других языках. Те, кто был pares, были не только равны, но и схожи по рангу и социальному положению, которое формально классифицировалось по порядку и степени dignitas. На самом дне, ниже всех остальных, находились массы порабощенных; работники презираемых профессий; vulgus, отбросы, не имевшие никакого достоинства; и женщины, у которых, строго говоря, не было собственного достоинства, а только достоинство их патриархальных семей. Следствием этого, как заметил один из исследователей-классиков, стало то, что «равенство полноправных cives [граждан], pares, homoioi в точности соответствовало государству, состоящему из ряда радикально неравных групп».
Таким образом, римское право и христианская теология работали вместе, каждый по-своему, чтобы установить равенство среди неравенства, скрывая при этом неравенство в самом равенстве. Одно оправдывало другое. По мере того, как росли империя христианства и империя Рима, развивалась и эта дополняющая и усиливающая функция.
Подробнее читайте:
Макмахон, Дэррин. Равенство: от охотников-собирателей до тоталитарных режимов / Дэррин Макмахон ; перевод с английского Алексея Смоляка. — Москва: Издательство АСТ, 2026. — 432 с. — (След истории).