Рассказываем о книжных новинках марта
Мартовский книжный дайджест отправляет нас в большое плавание: от морских путей первооткрывателей до невидимых океанических течений, управляющих климатом всей планеты. В ходе путешествий по морям и океанам герой, как водится, находит себя: вместе с Жоржем Кангилемом мы сможем заново наметить границы собственной нормы, в «Топофилии» И-Фу Туана отыскать истинный дом, а с Павлом Носачевым — заглянуть за горизонт рационального в поисках божественного (и обратно).
Роджер Кроули. Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира. М.: Альпина Паблишер, 2026. Перевод с английского Ольги Корчевской
Исследование историка Роджера Кроули не претендует на всеохватность. Наоборот, он концентрируется на противостоянии Испании и Португалии в борьбе за душистые земли. По его мнению, события вокруг Молуккских островов — хрестоматийный конфликт, который содержит в себе весь спектр характерного политического поведения европейских элит XVI века. Чего стоят только ложные картыНапример, «Атлас Миллера», созданный по заказу португальского короля Мануэла I в 1519 году, представлял Индийский океан как замкнутое внутреннее море. Эта фальсификация была призвана убедить испанскую корону в том, что прохода из Атлантики в Тихий океан не существует, а значит, любые попытки достичь Азии западным путем бессмысленны и обречены на провал., которые создавались специально для того, чтобы сбить конкурентов с толку.
Автор анализирует стратегий первооткрывателей, не романтизируя их, но и не упиваясь кровавыми подробностями. Это особенно ценно в эпоху, когда исторические фигуры то и дело упаковываются в плоские коммерческие продукты (вспомнить хотя бы беззубые байопики о Магеллане последнего десятилетия).
От рыцарских времен первооткрывателей Кроули переходит к эпохе корпоративного хладнокровия — главными игроками на этом этапе стали акционеры Голландской Ост-Индской компании. Впервые в истории за глобальный ресурс боролась корпорация с собственной армией. Можно сказать, что именно здесь закладывался фундамент хорошо знакомого нам беспощадного капитализма: ради монополии на мускатный орех в 1621 году на островах Банда было уничтожено 90 процентов населения. Чтобы удерживать дефицит и высокие цены в Европе, Ост-Индская компания вырубала «лишние» плантации.
Здесь интересно сравнить подход голландцев с англичанами, которых принято обвинять во всех возможных колониальных преступлениях. На этой сцене они оказались тонкими стратегами: в 1667 года уступили голландцам маленький остров Ран, богатый мускатным орехом. Взамен англичане получили, казалось бы, менее ценную территорию на другом конце света — остров Манхэттен (Новый Амстердам). В долгосрочной перспективе битва за пряности привела к обмену мешка орехов на будущий Нью-Йорк. Позже англичане отыгрались еще раз, сумев выкрасть саженцы пряностей и высадить их в своих колониях (Гренада, Маврикий), чем окончательно обрушили голландскую монополию.
В отличие от элитных специй — гвоздики и мускатного ореха, — черный перец был массовой валютой. Тем не менее вокруг него тоже разгорались нешуточные страсти. Васко да Гама приехал в Каликут за перцем в 1498 году. Индия была мощным государством, поэтому и борьба здесь выглядела более масштабно: бесконечные морские блокады, обстрелы портов и попытки португальцев перекрыть арабские торговые пути в Красном море.
История борьбы за специи — это отличная модель войны за любые ресурсы. Хотелось бы сказать, что сегодня она стала более изысканной, но увы — в последние годы мы наблюдаем прямое наследие первых захватнических войн. Те же информационные блокады, та же готовность уничтожать физический ресурс ради удержания рыночной цены. Европейская битва за душистые сокровища подарила миру глобальную логистику и современную картографию, но она же принесла культуру корпоративного насилия, которая до сих пор проглядывает сквозь глянец международных соглашений. Рассматривая драмы XVI-XVII веков, мы, по сути, изучаем зерно современной экономической политики: меняются только технологии и названия ресурсов.
С фрагментом этой книги можно ознакомиться по ссылке.
Хелен Черски. Вселенная океана: как устроена стихия, которая формирует нашу планету. М.: Азбука, 2026. Перевод с английского Анны Лисицыной
Книга физика и океанографа Хелен Черски выглядит как неплохой подарок молодому любителю водной флоры и фауны, но на деле она затрагивает гораздо более глубокие пласты естествознания. Здесь нет лирики, привычной для этого жанра, зато есть выразительная картина функционирования океана и солнечной энергии, как сердца нашего земного существования. Центральное место в повествовании занимает концепция океанического двигателя, работающего на солнечной энергии. Черски детально описывает, как солнечный свет, поглощаемый поверхностными водами, запускает гигантские конвейеры течений, которые переносят тепло от экватора к полюсам, смягчая климат и делая многие регионы Земли пригодными для жизни. Без этой непрерывной циркуляции наша планета выглядела бы совершенно иначе: экстремальные температуры сделали бы большинство континентов безжизненными пустынями или ледяными пустошами.
Автор рассказывает о невидимых явлениях, которые запускают процессы планетарного масштаба. Часто можно услышать, что деревья — легкие планеты. Но гораздо более значительную роль в регуляции уровня углекислого газа в атмосфере играет фитопланктон. Если все леса вместе взятые производят около 25–28 процентов кислорода, то на долю фитопланктона в среднем приходится от 50 до 75 процентов всего кислорода планеты. И это только один из примеров значения океана в жизни Земли.
Тем, кого практические факты впечатляют меньше, чем эстетика флоры и фауны, стоит подробнее остановится на главах, в которых Черски дает картину внутренней архитектуры океана. Здесь она заходит на более серьезную глубину, нежели изучение подводного рельефа: автор подчеркивает значение невидимых стен из плотности, скорости и температуры. Она объясняет, как формируются различные слои воды и как они взаимодействуют между собой, создавая уникальные условия для жизни на разных глубинах. Понимание этих физических процессов позволяет по-новому взглянуть на миграции китов, пути морских птиц и распределение рыбных ресурсов.
Развивая мысль о динамике водной толщи, Черски переходит к описанию глобальной системы течений, которая связывает воедино всю климатическую карту Земли. Автор отлично объясняет каким образом крошечные различия в солености воды влияют на работу большой термодинамической машины, которая поддерживает процессы планетарного масштаба.
В дискуссиях об экологии мы чаще смотрим под ноги и оцениваем состояние природы на суше, в то время как истинный двигатель всех жизненных процессов планеты находится за береговой линией. Это расширение фокуса дает чуть более ясную картину функционирования планеты и, как ни странно, избавляет от навязанного нам экологического стыда. Возможно, спасение мира начинается не с посаженного дерева, а с признания автономной мощи океана, который стабилизирует среду обитания вне зависимости от локальных усилий человека на суше.
И-Фу Туан. Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности. М.: Новое Литературное Обозрение, 2026. Перевод с английского Артёма Пудова и Федора Корандея
Американский географ И-Фу Туан выпустил «Топофилию» в 1974 году, когда предмет его исследования не вписывался ни в один научный мейнстрим. Впрочем, существовала одна непокорная область — антропология, — в которой методом могло быть что угодно. Именно сочетание живого духа с научным подходом определяет жанр книги — это не научпоп, но и для исследования формат довольно своеобразный.
В первой части книги читатель запросто может увязнуть: подробный анализ чувственного аппарата человека — не совсем то, что ожидаешь после вдохновенного вступления о красоте пустыни. Но если первые две главы можно пробежать по-диагонали, то третью — о психологии и космологии, — уже стоит почитать внимательно. Именно на этом базисе, как автор доказывает в дальнейшем, и строится любовь к пространству. Большое внимание Туан уделяет тому, как культура трансформирует физическую среду в ландшафт, наделенный смыслами. Например, он показывает различия между атмосферой леса у пигмеев бамбути, где нет горизонта и звезд, и структурированным, геометричным космосом жителей засушливых плато. Или раскрывает, как исторически менялось отношение к горам: от религиозного благоговения и страха перед «уродливыми наростами на теле земли» до современного эстетического восхищения и перехода к статусу рекреационного ресурса.
В заключительных частях Туан возвращается в урбанизированную среду. Примечательно, что город для него не является антиподом «особенных ландшафтов». Наоборот, Туан призывает увидеть красоту под ногами и осознать в ней плоды своей жизнедеятельности:
«Да, я могу восхищаться природой, но лишь в безопасном мире, созданном человеком. [...] Основа моей жизни — не этот разреженный студеный воздух, столь чуждый земной жизни, а... Да-да, плохо приготовленный цыпленок. В такие мгновения еда в тарелочке из фольги, разогретая в микроволновке, журнал и локоть моего соседа приобретают гораздо более дружелюбный вид. Я учусь ценить моих собратьев-людей и их отважные, хотя не всегда успешные попытки создать для себя уютный дом».
К этому же дому он возвращается в финале, сетуя на то, что современный горожанин часто обладает фрагментарным опытом, зная свой город лишь на двух полюсах: как абстрактный символ (панорама Нью-Йорка) и как конкретный «соседский район» — узкий круг привычных улиц и маршрутов.
В целом исследование Туана помогает понять мотивы привязанностей к определенным локациям и открыть потенциал для восприятия других территорий, раньше казавшихся враждебными или же просто неинтересными. Земля в оптике автора предстает тотальным музеем человеческого присутствия, где за каждым ландшафтом скрывается наслоение смыслов. В этом музее автор, как экскурсовод, помогает нам перейти от стороннего наблюдения к глубокому сопричастию и той самой топофилии — деятельной любви к окружению.
Жорж Кангилем. «Нормальное и патологическое», М.: совместная издательская программа Ad Marginem и HylePress, 2026. Перевод с французского Никита Архипов
Немецкий философ Ганс-Георг Гадамер вывел элегантную формулу познания: «Искусство вопрошания — это искусство дальнейшего вопрошания». Чтобы по-настоящему разобраться в сегодняшнем дне, иногда нужно вернуться к истокам и задать старые вопросы заново. В неспокойные времена мы часто спрашиваем себя: происходящее с миром и с нами — это еще норма или уже патология? Когда привычные правила рушатся, а старые учебники перестают давать ответы, на помощь приходит классика, написанная в не менее сложные периоды.
Книга философа и врача Жоржа Кангилема «Нормальное и патологическое» впервые была опубликована в 1943 году. Тогда само понятие нормы трещало по швам. И сегодня, когда мы постоянно ставим себе диагнозы и теряемся в смене ценностей, изложенные в ней идеи звучат удивительно современно. Норма для Кангилема — это не статистическое среднее, а способность живого существа восстанавливать нормальную деятельность, соответствующую его ценностям и индивидуальным устремлениям. Таким образом, если вы чувствуете тревогу из-за того, что мир вокруг стал чужим, это не признак безумия, а естественная реакция на потерю привычного образа жизни. Чувство, знакомое многим из нас, не так ли?
Первый раздел работы посвящен строгой (и весьма изысканной!) полемике с предшественниками, но основные тезисы раскрываются в следующих главах. Например, что даже в объективных понятиях «сложности» или «тяжести» дефекта всегда скрыт субъективный элемент: мы оцениваем значимость органа, исходя из того, насколько он помогает или мешает существу жить. Это подтверждается существованием гетеротаксии — сложного и нетипичного расположения внутренних органов, которое никак не мешает функциям организма. Человек может прожить долгую и здоровую жизнь, даже не подозревая об этом. Для Кангилема важно, что гетеротаксия считается аномалией с точки зрения морфологии (то есть строения), но не является патологией с точки зрения жизни. Фактически автор дает нам научный фундамент для принятия разнообразия: если биологическое отклонение не ограничивает возможности человека и не мешает получать радость от жизни, оно перестает быть «ошибкой» и становится просто одной из бесконечных вариаций нормы.
Дополнительное удовольствие доставляет работа с архаичной терминологией, например, с концептом «монструозности». Французский зоолог Сент-Илер называл так сложные аномалии, препятствующие осуществлению жизненно важных функций. И если раньше под этим словом понимали лишь биологические аномалии, то в философском смысле оно помогает нам лучше понять границы допустимого в современной культуре и политике.
Методологическая аморфность исследователей первой половины XX века порой может вызывать ироническую улыбку, но именно эта избыточность обеспечила фундамент для трансфера концептов между полярными дисциплинами. Подобная широта оптики превращает частное наблюдение в универсальную аналитическую модель. Так что, если вы любите проводить аналогии, искать аллюзии и выстраивать аналитические арки — Кангилем точно должен встать на вашу полку.
Павел Носачев. Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки. М.: Новое Литературное Обозрение, 2026
Выход нового исследования Павла Носачева — это всегда событие в мире российской эзотериологии и в религиоведении вообще. В последние годы в той же серии НЛО Studia Religiosa у автора вышли две большие теоретические работы, посвященные проблемам эзотерического в современной культуре — «Отреченное знание» и «Очарование тайны». В новой книге «Картография неведения» он продолжает исследовать границы мистического, на этот раз с использованием трех различных оптик: религиозно-исторической, психиатрической и нейронаучной.
Первая часть работы посвящена деконструкции самого понятия «мистицизм»: Павел Носачев описывает, как слово, изначально связанное с поисками скрытого смысла в священных текстах, постепенно превратилось в категорию индивидуального психологического опыта. Здесь любопытно проследить историческое движение от ретроспективной философской экзегезыто есть интерпретации, которой средневековые авторы занимались, разбирая древние христианские тексты, к непосредственным описаниям мистических опытов. В первом случае на каркас мистического откровения наслаивались христианские толкования, во втором — сами мистики искали не различий, но общечеловеческих оснований собственных духовных переживаний.
В эпоху Просвещения и в последующий период модерна мистический опыт начал изыматься из церковного контекста и переноситься в пространство философии (в частности феноменологии) и зарождающейся психологии. Интеллектуалы Нового времени искали место для мистического восторга в мире, над которым стала царствовать логика и доказательный метод. Особое внимание Павел Носачев уделяет тому, как сформировался научный инструментарий для изучения религиозных переживаний, и критически переосмысляет наследие Уильяма Джеймса и других исследователей религии, подчеркивая, что их определения «мистического» часто были обусловлены культурными установкамиОсобенно примечательна в этом плане биография Уильяма Джеймса и круг друзей его отца. К примеру, один из них — врач-гомеопат и переводчик естественно-научных сочинений Сведенборга, — считал, что в психиатрические больницы необходимо привлечь медиумов, которые обучат больных общаться с духами умерших. Это должно было научить больных владеть собой, а в дальнейшем превратить лечебницы в управляемые больными коммуны, где царит вера в иной мир..
Во второй главе Носачев ставит амбициозную задачу: охватить историю психиатрии в ее взаимосвязях с религией. Портрет психиатрии выходит ожидаемо нелестным. Говоря о медикализациипроцессе распространения влияния медицины на новые сферы общественной и личной жизни, при котором обычные жизненные ситуации рассматриваются как медицинская проблема или болезнь, требующая лечения, автор находит истоки этого явления в XIV веке, когда женский мистический опыт впервые пытались систематически поставить под контроль университетских интеллектуалов-схоластов. Специалиста по мистической теологии Жана Жерсона совершенно не смущал эротизированный дискурс «Песни Песней», однако, когда он находил подобные интонации в мистических откровениях женщин, он без всяких сомнений ставил диагноз: слабоумие и болезни матки.
Когда автор пишет о XX веке, он рассматривает таких воинствующих критиков доминирующего биомедицинского дискурса, как Михаэль Хенгартнер и Эдвард Шортер, и последовательно раскрывает глубокую методологическую и этическую пропасть, в которую скатывается современная индустрия «душевного здоровья». Вероятно, это первая на русском языке попытка исследования системного кризиса современной психиатрии.
Наконец, в третьей части рассматриваются нейронауки — то, что в конце концов позволяет взглянуть на религиозный опыт без редукций, дает качественную надстройку к имеющемуся знанию и располагает новые данные в более этичных координатах. Эта этика рождается из методологии включенного наблюдения — например, многие ученые, изучающие медитацию, практиковали ее сами, поэтому результаты здесь более феноменологически достоверны.
Что касается продуктивных гипотез в этой области, то с начала 2000-х годов их можно насчитать довольно много. К примеру, нейробиологи успешно развивали идеи эволюционного преимущества религии, доказывая, что заложенная в мозге способность к трансцендентным переживаниям служила для нашего вида важнейшим механизмом выживания. Однако проблема четкого определения мистицизма, о которой так много говорится в первой части книги, сейчас выходит на новый уровень. Например, нейробиолог Эндрю Ньюберг рассматривает восторг слушателя речи Илона Маска о миссии на Марс как своего рода мистический опыт — такова оптика секулярного гуманиста. На другом фланге находится нейробиолог Патрик Макнамара, который занимает настолько прорелигиозную позицию, что с нейропсихологической точки зрения отстаивает преимущество христианства перед другими религиями. Научный театр выглядит в этой части книги наиболее захватывающе, и читателю наверняка доставит особое удовольствие наблюдать за сценами из академической жизни, в которых открытия переплетаются с личным религиозным опытом и мировоззренческими амбициями. При этом не стоит упускать масштаб происходящего, поскольку новые гипотезы знаменуют беспрецедентный прорыв в области изучения самой природы религиозного и мистического опыта.
Здесь можно продолжить размышления из книги Жоржа Кангилема и задать вопрос: допустим, наблюдаемое нами — не норма, но что же тогда считать нормой? И имеет ли смысл картографировать эту область «ненормального» при явном недостатке информации? Из всех перечисленных автором оптик только нейробиология дает на последний вопрос оптимистический и утвердительный ответ. Главное, чему учит нас это исследование (вероятно, в обход воли автора) — это сохранение этики вопрошания, которая позволяет неизвестному говорить на его собственном языке. Ведь истинное величие науки в том, чтобы смотреть в лицо неизвестному, позволяя реальности быть парадоксальнее наших ожиданий. Читателям же остается проявлять беззастенчивое любопытство и практиковать искусство дальнейшего вопрошания.