Как рационализировать зависимость
Если в 1980-х годах главенствующее место в экономике занимала теория, то сегодня, напротив, доминируют прикладные исследования. В таких обстоятельствах экономическим теоретикам, от которых требуют приносить практическую пользу, все труднее найти себе место. В книге «Загадочная культура экономической теории» («Издательство Института Гайдара»), переведенной на русский язык Даниилом Шестаковым, экономист Ран Шпиглер рассказывает, как теоретики справляются с давлением, которое формирует их культуру, а также анализирует ее составляющие: прикладную, эстетическую, техническую и концептуальную. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом, посвященным модели рациональной зависимости Беккера–Мёрфи.
Наша готовность увязать любое человеческое поведение под солнцем с какой-то моделью максимизации — ключевая особенность культуры экономической теории. Многие экономисты, наиболее известный из которых Гэри Беккер, определяют экономический анализ как «неустанную», «непреклонную» попытку объяснить поведение результатом некоторой максимизации полезности при заданных ограничениях. Под «некоторой» я имею в виду, что экономисты чувствуют себя свободными изменять вид функции полезности, область ее определения и ограничения, с которыми сталкивается экономический агент, пока сохраняется объяснительная схема «max u(x) при условии, что x ∈ B». Этот способ объяснения также предполагает рациональные ожидания: лица, принимающие решения, правильно понимают причинные и статистические закономерности в своей среде.
В своей крайней форме эта методология берет тип поведения, который мы обычно считаем иррациональным, импульсивным, эмоциональным или саморазрушительным, и все равно встраивает его в рамку максимизации. Возьмите кажущееся иррациональным поведение X, добавьте приставку вроде «рациональное», «байесовское», «статистическое» или «оптимальное» — и вуаля: у вас уже есть рационализация якобы иррационального поведения. Легендарный статус Гэри Беккера в экономике во многом связан с тем, что он был абсолютным мастером этого подхода «рациональный X». Он брал такие явления, как преступное поведение или романтические привязанности, которые прежде не воспринимались ни как часть экономики, ни как рациональное поведение, и находил плодотворный способ моделировать их как форму ограниченной максимизации полезности, тем самым вводя их в поле экономического анализа.
Разумеется, у категории «рациональный X» нет строгого определения. Я не стал бы относить к ней каждую попытку экономистов рационализировать наблюдаемое поведение. Например, Герберт Саймон знаменит тем, что исследовал реалистическую процедуру выбора «удовлетворительного варианта», при которой лицо, принимающее решение, просматривает множество альтернатив в некотором порядке, пока не находит вариант, который «достаточно хорош», и на этом останавливается. Хотя это описание отличается от максимизации полезности на алгоритмическом уровне, Саймон показал, что оно согласуется с рациональным поведением (если порядок поиска задан). Я не стал бы называть такой тип рационального объяснения «рациональным X», поскольку удовлетворяющий выбор не воспринимается нами как иррациональный в обыденном смысле слова. Напротив, явления вроде зависимости или самообмана, о которых идет речь в этой главе, интуитивно относятся к категории иррационального. Отчасти именно это сделало программу «рациональный X» столь провокационной и привлекательной: если экономисты могут рационализировать даже это… ну, тогда пределов их возможностям не существует.
Однако при попытке соединить два радикально разных взгляда на человеческое поведение — рациональный и иррациональный — такое «бракосочетание» не может обойтись без трений. Как экономисты реагируют на эти противоречия? Делает ли наша любовь к «рациональным объяснениям» так, что мы сглаживаем их? Какие риторические приемы используют авторы, чтобы заранее нейтрализовать возможные возражения?
Эта глава рассматривает эти вопросы, анализируя несколько примеров упражнений в стиле «рациональный X» из литературы, размышляет об источниках их риторической силы и показывает, как для того, чтобы сработать, они иногда искажают описание рассматриваемых явлений или саму вовлеченную в них концепцию рациональности. Хотя эти примеры не всегда в точности попадают в то, что мы сегодня классифицируем как экономическую теорию, по своей сути они теоретические. Даже если Гэри Беккер и не является для кого-то современным теоретиком в том же смысле, что и Кен Эрроу, идеи, которые он выдвигал, имели теоретическую природу.
В 1988 году Беккер и Кевин Мёрфи представили модель, которая предлагала рационалистское объяснение аддиктивного поведения. В их модели индивид выбирает, сколько потреблять определенного продукта в каждый момент времени. При этом индивид традиционно ориентирован на будущее: он оценивает поток потребления через дисконтированную сумму будущих периодических полезностей.
Модель Беккера–Мёрфи задается в непрерывном времени. Мгновенная полезность индивида в момент t имеет вид u(y(t), c(t), S(t)), где y(t) — объем потребления «обычного», неаддиктивного блага; c(t) — объем потребления аддиктивного блага; S(t) — переменная состояния, представляющая «накопленный запас прошлого потребления» аддиктивного блага. Этот запас зависит от всей истории потребления аддиктивного блага — свойство, которое позволяет Беккеру и Мёрфи моделировать его аддиктивные качества. Скорость изменения запаса в момент t задается формулой:
S(t) = c(t) − δS(t) − h(D(t)).
Если бы мы оставили только первое слагаемое, то S(t) было бы просто интегралом прошлых объемов потребления аддиктивного блага. Второе слагаемое отражает «экзогенную» амортизацию, ослабляющую зависимость текущего состояния от истории потребления, которая и создает эффекты, связанные с зависимостью.
Третий член в формуле для S(t) представляет то, что Беккер и Мёрфи называют «эндогенной амортизацией». Это более сомнительный элемент. Беккер и Мёрфи почти ничего о нем не говорят и ограничиваются лаконичным утверждением, что D(t) отражает затраты на непотребительские меры, которые предпринимает индивид, чтобы повлиять на переменную состояния (h — некоторая функция этих затрат). В основной части статьи они полагают этот член равным нулю. Поэтому зафиксируем h = 0 и вернемся к этому элементу позже.
Зависимость полезности от прошлого потребления предоставляет Беккеру и Мёрфи широкие возможности для формулировки допущений, соответствующих ключевым свойствам аддиктивных благ. Например, они могут выразить свойство «подкрепления», когда более высокое прошлое потребление повышает предельную полезность от текущего потребления. Также они могут отразить «толерантность» — свойство, при котором большее прошлое потребление снижает полезность индивида от данного уровня текущего потребления.
В лучших традициях Беккера модель берет правдоподобный базовый мотив — да, даже люди с зависимостью могут осуществлять межвременные компромиссы, а их желание потреблять аддиктивное благо сравнимо с желанием «обычного» потребителя заказывать большие порции в ресторане или ездить на более крупной машине — и доводит его до предела, на который экономист с меньшей верой не решился бы. Непреклонность Беккера и Мёрфи приносит плоды, потому что позволяет получить результаты, которые прежде не ассоциировались с данным поведением. Например, модель предсказывает, что ожидаемое будущее повышение цены аддиктивного блага заставит индивида сократить текущее потребление. Причина в том, что более высокая будущая цена увеличивает издержки привыкания. Это предсказание имеет ограниченный теоретический интерес, так как не является специфическим для аддиктивных благ. Тем не менее оно подчеркивает тезис Беккера и Мёрфи о том, что даже потребление аддиктивных благ подчиняется логике впередсмотрящего межвременного замещения.
Часть риторического эффекта концепции «рациональной зависимости» заключается в яркой и безапелляционной манере, в которой авторы излагают свою позицию. Первые строки статьи Беккера и Мёрфи почти бросают вызов скептически настроенному читателю:
Рациональные потребители, имея стабильную структуру предпочтений, максимизируют полезность, пытаясь предвосхитить будущие последствия своего выбора. На первый взгляд может показаться, что пристрастия, или зависимое поведение, являются антитезой рациональному поведению. Максимизирует ли алкоголик или наркоман, употребляющий героин, полезность и думает ли он о будущем? Действительно ли его предпочтения подвержены столь же резким изменениям, что и перепады настроения? Авторы работы, как следует из ее названия, считают, что пристрастия, причем даже очень сильные, являются, как правило, рациональными в том смысле, что они предполагают максимизацию полезности в рамках устойчивого набора предпочтений с учетом возможных будущих последствий. Более того, мы утверждаем, что теория рационального выбора позволяет совершенно по-новому взглянуть на зависимое поведение.
Итак, вы думали, что зависимость — это иррационально? Мы покажем вам, что модель рационального выбора не только совместима с зависимостью, но и лучше объясняет ее, чем любая другая альтернатива.
Любопытно, что модель рациональной зависимости так легко опровергнуть. Предположение о рациональности означает, что индивид никогда не захочет ограничивать собственные возможности. Он максимизирует стабильную функцию полезности и, следовательно, ведет себя динамически последовательно: если он в некоторый момент t формирует план будущего потребления (план может зависеть от случайных будущих событий), то он никогда не захочет отклониться от него в последующие периоды. Более того, расширение множества доступных выборов никогда не делает его хуже. Однако ключевая особенность зависимого поведения состоит как раз в том, что человек периодически пытается ограничить собственные возможности в борьбе с зависимостью: помещает себя в реабилитационный центр, где его действия жестко контролируются, или избегает приятных социальных ситуаций, так как они связаны с возможностью потребления и риском срыва. Самая базовая предпосылка модели рациональной зависимости исключает эту фундаментальную черту опыта борьбы с зависимостью.
Мне кажется удивительным, что столь очевидное возражение не оказалось достаточным основанием для экономистов, чтобы отвергнуть модель и принять альтернативу. Наоборот: модель Беккера–Мёрфи стала эталонной в экономических исследованиях (в основном эмпирических) потребления аддиктивных благ.
Подобно модели статистической дискриминации, модель Беккера–Мёрфи является политически чувствительной. Следуя традиции выявленных предпочтений, она отождествляет выбор с благосостоянием и тем самым изначально исключает возможность саморазрушительного поведения, выводя анализ благосостояния, при котором выбор зависимого трактуется как улучшающий его благосостояние по определению. Следовательно, в рамках этой модели ограничение доступности или удорожание аддиктивных продуктов никогда не может быть полезным для индивида. Патерналистские меры оказываются излишними, ведь индивид рационален и понимает, что делает. Как и в случае со статистической дискриминацией, модель рациональной зависимости «очищает» поведение, которое мы обычно считаем проблематичным (когда не смотрим на него глазами экономиста).
Подробнее читайте:
Шпиглер, Р. Загадочная культура экономической теории [Текст] /Шпиглер Ран ; перевод с английского под научной редакцией Даниила Шестакова. — Москва : Издательство Института Гайдара, 2026. — 328 с.