Во что верили монофизиты
История раннего христианства полна ересей. Гностицизм, несторианство, иконоборчество и другие неортодоксальные учения сомневались в тех или иных фундаментальных христианских доктринах и стремились исправить то, что считали изъянами. В книге «Еретики: Как церковные распри создали мир, в котором мы живем» («Альпина нон-фикшн») журналист и историк Сергей Ходнев рассказывает о главных ересях и расколах в истории христианского мира и подробно останавливается на размежевании католиков и протестантов. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом о том, почему в VII веке некоторые верующие отрицали двойственную природу Иисуса Христа.
Православный: Ты слышишь, что говорится о Боге-Слове вочеловечившемся, и называешь Его только Богом?
Еранист: Поелику Он воплотился, не превратившись в человечество, но оставшись тем, чем был до вочеловечения, то и должно называть Его так, как назывался до вочеловечения.
Феодорит Кирский. Еранист
Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. <…> Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки.
Федор Достоевский. Братья Карамазовы
По сравнению с иными древними ересями посыл монофизитства может на первый взгляд показаться мирным, скромным, никакого трагизма не сулящим. Ведь признали же, что Иисус Христос — Бог, воплощение второго лица Троицы; подчеркнуть теперь в нем божественность, пусть и в ущерб человечности, — да, набожная крайность, но вроде бы невинная. Получилась, однако, катастрофа. И сама эта теория, будучи доведенной до логического предела, начинает выглядеть просто-таки страшной, и последствия монофизитских споров оказались для христианской ойкумены разрушительными в самом прямом смысле, человеческом и политическом.
Монофизиты (от греч. μόνος, «монос» — один и φύσις, «физис» — природа) — традиционное название тех, кто отрицает присутствие в Иисусе Христе двух равноправных природ (божественной и человеческой). Согласно монофизитскому учению, оформившемуся в первой половине V века, в единой природе Христа человечество, по сути, поглощено божественным началом. Эта доктрина была осуждена Халкидонским собором 451 года, однако в широких массах Востока удержалась. Возникшие вследствие этого независимые восточные церкви — Армянская, Коптская, Эфиопская, Сиро-Яковитская — до сих пор сохраняют свою самостоятельность, в том числе догматическую.
В бушевавшей добрых два века вселенской драме, спровоцированной монофизитством, есть три важных компонента, которые на самом деле от тонкостей богословского теоретизирования довольно далеки. Во-первых, наивное и иногда слепое народное благочестие: да, оно уже сформировалось, уже способно было превращаться в необоримо массовую общественную силу имперского масштаба. Во-вторых, прихотливое сочетание личных амбиций. В-третьих, если угодно, мятежный народный дух: на дворе был ужасающий век, все сдвинулось и пошатнулось, на Западе варвары наносили издыхающей империи удар за ударом, на Востоке же развеялось ощущение того единства, которое веками поддерживали два начала — римское, воплощавшее порядок, законность, централизованную вселенскую власть, и греческое, несшее общеупотребительные принципы культурности, образованности, ведения, которые так долго были востребованы в Британии и Месопотамии, Галлии и Африке.
Само слово «монофизиты» появилось только многим позже. И как водится, константинопольский архимандрит Евтихий, которого со временем без больших на то оснований стали считать основоположником ереси, и не думал, что он вводит новое учение, когда бесхитростно проповедовал, что человеческая природа воплощенного Сына Божия буквально растворилась в божественной, словно капля вина в океане. Другое дело, что к нему особенно прислушивались: крестником и духовным чадом Евтихия был временщик Хрисафий, пригожий евнух, деливший, как говорили, ложе со слабовольным императором Востока Феодосием II — и во всяком случае пользовавшийся безраздельной властью.
На самом деле о «единой природе Бога Слова воплощенной» учил еще гонитель Нестория, Кирилл Александрийский, причем эту формулу он ненароком позаимствовал у старого ересиарха Аполлинария Лаодикийского. Аполлинарий, примеряясь к платонической антропологии, утверждал, что тело и душа Христа были человеческими, но третьего элемента обычной человеческой личности — духа, или «ума», nous, то есть разумного волевого начала, сознания, — не было: «ум» Христа был как бы замещен божественным Логосом. Получалась, если призадуматься, довольно устрашающая картина: странное существо без полноценного человеческого бытия и без свободы морального выбора, робот, движимый и направляемый чуждой ему природой. Гнев, скорбь, боль, самая смерть в очередной раз превращались в кажимость, в пустое притворство, живое нравственное совершенство — в механическую правильность; людское бытие с уязвимостью и страданиями нечувствительно терялось в Богочеловеке — но ведь, как гласила здравая максима великого каппадокийца Григория Назианзина, «что не воспринято, то и не уврачевано».
Конечно, у самого Кирилла до таких геркулесовых столбов учение о «единой природе» не доходило, но все же для него было важно сокрушить антиохийцев, настаивавших на человеческой полноте Христа; и действовал он так жестко, что на его смерть в 444 году другой крупный богослов и историк, Феодорит Кирский, отреагировал без обиняков: «Наконец, хотя и поздно, умер злой человек. <…> Отшествие его обрадовало оставшихся в живых, но опечалило, может быть, умерших, — и можно опасаться, чтобы они, слишком отягченные его сообществом, опять не отослали его к нам…»
Однако на смену Кириллу пришел человек еще более злой и еще более властолюбивый — его родич Диоскор. В Египте новый патриарх присвоил себе столько гражданской власти и так был крут на расправу, что его прозвали «фараоном», но это еще полбеды; он хотел окончательно растоптать несторианство (как казалось многим, не до конца уничтоженное), а заодно добиться того, чтобы весь мир признал прерогативы Александрии как главной церковной кафедры Востока.
Учение Евтихия и противодействие, которое оно вызвало в Константинополе, сыграло Диоскору на руку. Умело дергая за ниточки, он добился того, что император Феодосий в 449 году созвал в Эфесе собор, задуманный как Вселенский, по делу Евтихия. Естественно, ход дела Диоскор предрешил: собор должен был оправдать Евтихия и осудить его противников во главе с двумя патриархами, Флавианом Константинопольским и Домном Антиохийским. Причем в выборе методов, увы, не было ни малейшего стеснения. Диоскор пугал епископов то вооруженной императорской стражей, то своей агрессивной «группой поддержки», приплывшей из Александрии, то ватагой сирийских монахов-фанатиков, вопивших: «Тех, кто разделяет Христа, — разрубить надвое!» Секретарям собора переломали пальцы, чтобы они не протоколировали все эти безобразия; Флавиана Константинопольского избили так, что через несколько дней он умер. Естественно, нужные Диоскору решения были бессовестно оформлены как единодушные — и вдобавок подкреплены авторитетом императорской власти.
Римский папа Лев I Великий, чьи делегаты еле унесли ноги из Эфеса, эти решения с гневом отверг, а сам собор назвал «Разбойничьим» (Latrocinium). Но предпринять что-либо более существенное было невозможно до тех самых пор, пока в 450 году Феодосий II не погиб в результате несчастного случая. Его сестра Пульхерия, которую всесильный Хрисафий подверг опале, отдала руку, а заодно и императорский трон генералу Маркиану; к церковной политике брата она тоже относилась без восторга, а потому благосклонно отнеслась к призывам Льва Великого созвать новый Вселенский собор, который и собрался в октябре 451 года в Халкидоне.
Здесь уже никому не выкручивали рук, присутствовали и получали слово как Диоскор со своей партией, так и его противники. Лев I присутствовать не смог — Аттила, разбитый Аэцием на Каталаунских полях, собирался выступить на Италию; на соборе зачитали только его знаменитое догматическое послание к Флавиану Константинопольскому (449): «Ибо мы не могли бы победить виновника греха и смерти, если бы нашего естества не воспринял и не усвоил Тот, которого ни грех не мог уязвить, ни смерть — удержать в своей власти. <…> Таким образом, при сохранении свойств того и другого естества и при сочетании их в одно лице, воспринято величием уничижение, могуществом немощь, вечностью смертность. <…> Посему истинный Бог родился в подлинном и совершенном естестве истинного человека: всецел в своем, всецел в нашем». При всей вескости этих слов, прийти к единому мнению и сформулировать окончательное определение отцы Халкидонского собора довольно долго не могли.
В конце концов пришлось выбрать специальную комиссию и запереть ее, словно конклав, в приделе храма, в котором шли заседания, — авось что-нибудь да напишется. В этих-то условиях и появилось одно из самых парадоксальных, самых красивых и самых судьбоносных догматических определений за всю историю христианства. Собор провозгласил присутствие в Христе двух природ «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно» — «так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества, соединяясь в Одно Лицо и Одну Ипостась».
Увы, эта в своем роде гениальная формула Халкидона — стройная, совершенная и гармоничная, словно по меньшей мере Парфенон, — раскол только усугубила. Восточным массам монофизитство казалось и более простым, и более почтительным; монашество, накопившее уже достаточно силы и достаточно харизматичности, чтобы вести при случае эти массы за собой, к халкидонским тонкостям относилось подозрительно. На протяжении десяти лет после IV Вселенского собора на Востоке то и дело вспыхивали огромные восстания — в Египте, Палестине, Каппадокии, Сирии. Их кое-как усмирили, но с самой монофизитской реакцией ничего поделать было нельзя — в Восточной Римской империи халкидонская ортодоксия превратилась в пусть крайне влиятельное, но меньшинство. Сменявшие друг друга императоры вынуждены были наблюдать, как на Западе гибнут остатки имперской власти, и придумывать все новые компромиссы ради того, чтобы водворить хотя бы подобие мира на Востоке.
Подробнее читайте:
Ходнев С. Еретики: Как церковные распри создали мир, в котором мы живем / Сергей Ходнев. — М. : Альпина нон-фикшн, 2026. — 438 с.