Почему эмоции — лишь символ
На рубеже XIX—XX веков немецкий историк искусства Аби Варбург попытался составить архив визуальных образов в искусстве — атлас «Мнемозина». К 1929 году атлас состоял из 63 деревянных панелей, обтянутых черной тканью, на которых были закреплены репродукции картин и гравюр. Каждая из панелей показывала наследование образов в искусстве: как экстатичные нимфы, умирающий Орфей, танцующие менады или меланхоличный речной бог перебрались с античных скульптур на средневековые гравюры, а затем — прыгнули на холсты художников XX века. Каждый из образов атласа нес в себе заряд страсти и эмоции — грусти, экстаза, воли — и поэтому Аби Варбург назвал их Pathosformel, то есть формулы пафоса, или формулы выражения страсти.
На мысль о существовании формул пафоса искусствоведа натолкнула теория Дарвина, что эмоции универсальны для самых разных культур и наследуются из поколения в поколение, и более того, что характерные выражения эмоций присущи даже животным. Стало быть, устойчивые в эволюции формулы эмоций должны были найти отражение в формулах культуры. Подобно ученым, Варбург попытался усмирить хаос страстей систематизацией и рассудительностью. Но труд Варбурга остался неоконченнымСейчас остались лишь три серии фотографий с разными версиями таблиц, введение к «Мнемозине» и разрозненные замечания о ней в дневнике Варбурга., а по мнению некоторых искусствоведов «Мнемозина» вообще принципиально не может быть закончена: отражения отражений экстатичных нимф и меланхоличных речных богов множатся в искусстве, как в бесконечном зеркальном лабиринте. Аби Варбург и его последователи не отыскали формул пафоса — но может в поиске формул эмоций преуспели биологи?
Люди делят мир на категории. Живое — на царства животных, растений, грибов, протистов и архей. Погоду — на жару и холод, солнечную и пасмурную, ветреную и безветренную. Цвета — на красный, зеленый, желтый, синий и так далее. И прежде чем подступиться к исследованию формул эмоций, стоит понять, можем ли мы как-то их категоризировать?
Варбург разбил формулы пафоса на 63 категории-панели. Попытки разбить эмоции на конечное число единиц учеными заканчивались тем, что категории размножились и расширились. Если в 1890 году Уильям Джеймс предложил четыре основные эмоции (страх, горе, любовь и ярость), то все последующие исследователи лишь наращивали список. Пол Экман выделил уже шесть базовых эмоций: гнев, отвращение, страх, счастье, печаль и удивление. А потом сам же дополнил список эмоциями, которые не выражаются мимикой. Расширенный перечень базовых эмоций Эмана включал веселье, презрение, удовлетворенность, смущение, возбуждение, вину, гордость, облегчение, удовлетворение, чувственное удовольствие и стыд. К 2017 году психологи выделили уже 27 эмоций, которые к тому же оказались не изолированными единицами, а градиентами, перетекающими друг в друга. Самая полная классификация эмоций состоит уже из 49 единиц. Но ни одна из систем классификации — ни на четыре эмоции, ни на 49 — не является консенсусной.
Проблема определения отягощается и тем, что в зависимости от особенностей культуры и языка категории эмоций иногда будут схожи, а иногда — сильно отличаться. Во-первых, существуют эмоции, которые терминологически присутствуют только в одном или нескольких языках. Немецкое слово Schadenfreude примерно равноценному русскому слову «злорадство», но не имеет аналогов в английском языке. Португальское saudade обозночает труднопереводимую меланхоличную ностальгию по утраченному. А бенгальское obhiman обозначает горесть от черствости любимого человека. Во-вторых, от языка к языку меняется и количество слов для обозначения эмоций — от 2000 в английском до лишь семи в языке Чуонг. Наконец, в некоторых языках отсутствует само слово «эмоция» или эмоции объединены с другими категориями. Например, у коренного народа Малайзии Чек Вонг они объединены в одну группу с мыслямиа их вместилищем выступает печень, в отличие от традиционного для западной культуры сердца. Японское слово jodo, аналог слову «эмоция», включает в себя не только гнев, радость, грусть и стыд, но и то, что в русском языке к эмоциональным переживаниям не относится: внимательность, мотивацию, везение и расчет.
Если не существует универсального понятийного аппарата эмоций, можем ли мы рассчитывать на универсальность в физиологии? Лексические различия отражают то, что люди чувствуют и воспринимают эмоции по-разному? Или установку, какую эмоцию испытывать, а какую — нет, напротив, задает сложившийся язык?
Психологи, а какое-то время и физиологи, предполагали, что люди испытывают эмоции, потому что у них есть некоторый небольшой набор внутренних реакцийкак правило, это скупой набор из счастья, гнева, печали, страха, отвращения и любопытства, которые могут быть измерены объективным образом: сокращение мимических мышц, вскрик или всхлип, увеличение электропроводимости кожи, изменение уровня гормонов или вспышка активности в «эмоциональных» зонах мозга. Реакции эти скоординированы во времени, имеют запрограмированную интенсивность и различны для отдельных видов эмоций. То есть, якобы, когда мы злимся, то хмурим брови и сжимаем кулаки, по сосудам пробегается адреналин, а на коже появляется испарина.
Но, как оказалось, допущение о существовании неких физиологических сценариев не имеет эмпирических подтверждений. По показателям активности периферической нервной системы можно отличить позитивную эмоцию от негативной, но недвусмысленно отличить эмоции внутри одной модальности не удается. Например, злость не отличишь от печали, а печаль — от страха. Та же логика просматривается в исследованиях мимики: электромиографические измерения мышц лица показывают разницу между положительными и отрицательными эмоциями, но не позволяют отличить более тонкие эмоциональные категории. Нейровизуализация тоже не находит убедительных доказательств существования специфических центров гнева, печали, отвращения и счастья. Так, активацию миндалины часто связывали со страхом, но схожая реакция миндалевидного тела наблюдается и при других эмоциональных состояниях: удивлении, отвращении или даже положительных эмоциях.
Потерпев неудачу в поисках локального очага эмоций, исследователи принялись за изучение узоров активации обширных нейронных сетей при эмоциональных состояниях. Например, модель PINES (Picture Induced Negative Emotion Signature) выявила сеть, состоящую из нескольких областей мозга: передней поясной извилины, островка, миндалевидного тела и центрального серого вещества. По узору и выраженности активации этой сети можно было достоверно отличить силу негативной эмоции (по шкале от одного до пяти).
Но отличить эмоции друг от друга и при таком подходе удается гораздо хуже. В исследовании с актрисами, которым предлагалось вызвать у себя одну из девяти эмоций (гнев, отвращение, зависть, страх, счастье, вожделение, гордость, печаль и стыд), с помощью методов машинного обучения отличить одну эмоцию от другой по активности мозга удалось с вероятностью 70 процентов, на полпути от слепого угадыванияПрограмма составляла ранжированный список — от наиболее вероятной эмоции к наименее вероятной. В 50 процентах случаев нужная эмоция оказывалась в верхней половине списка из девяти позиций.. В эксперименте с другим набором эмоций (отвращение, страх, счастье, гнев, удивление и печаль) паттерны активации серого вещества правильно предсказывали категорию эмоций с точностью 34 процента, при том, что простое угадывание давало 20 процентов правильных ответов.
Оптимистичная точка зрения на эти исследования заключается в том, что эмоциональные состояния все же могут быть объективно дифференцированы по активности мозга. В этом смысле биологи превзошли Аби Варбурга. Формулы пафоса Варбурга противоречивы, антиномичны. Один и тот же жест может означать совершенно противоположные эмоции: экстатическая нимфа с античного саркофага в три приема превращается в антипод — меланхолию на гравюре Дюрера. Физиологический же подход позволяет хотя бы явно отличить грусть от радости.
Но пессимистичный взгляд заключается в том, что, хотя можно отличить позитивную от негативной реакции, более тонкие градации эмоций зачастую неуловимы для ученых. Скепсиса добавляет и то, что в исследованиях мы имеем дело не с эмоциями как таковыми, а с их имитацией — актерской игрой или воображением эмоциональной ситуацииПри исследовании эмоций у животных, а вернее того, что мы засчитываем за эмоцию у нечеловеческих видов, ученые имеют дело пусть и не с имитацией, но с существенно обрубленным эмоциональным спектром. Экспериментальные парадигмы на животных эксплуатируют лишь одну эмоцию — страх. Радость, печаль или отвращение создать в лаборатории пока что не удается..
Возникает парадокс: опыт убеждает нас, что отельные эмоции существуют как естественные явления, однако целый пласт исследований не дал тому убедительных подтверждений. В сухом итоге нет не только универсальных терминов для эмоций, но и набора понятных физиологических реакций. Эмоции — наполовину симулякр, языковая репрезентация чего-то неуловимого в реальности. От полноценного симулякра их отличает лишь то, что за страстями все же стоит физиология, которая позволяет отличить противоположностиНечто похожее происходит при попытке категоризировать запахи: можно отличить приятный от неприятного, но классифицировать тонкие измерения не удается. Подробнее про это мы писали в тексте «Феноменология духа»..
То, что пока ученым что не удается отыскать физиологические оттиски более тонкой градации эмоций, может быть связано не с методологическими ограничениями или несовершенством эксперимента, а с тем, что в естественной форме не бывает грусти и радости, злости и смущения, стыда и гордости. Бывает просто «хорошо» и «плохо».
Некоторые исследователи предполагают, что далеко не все люди могут отличить одну эмоцию от другой. По крайней мере об этом говорят эксперименты, в которых добровольцы описывали собственное состояние. В то время как одни красноречиво категоризируют свои эмоции, другие обходятся общими словами об удовольствии или неудовольствии. Эту способность к категоризации психолог Лиза Фельдман Барретт назвала эмоциональной гранулярностью. Например, человек с низкой эмоциональной гранулярностью описывал свои чувства в ответ на теракт 11 сентября 2001 года так: «Я не мог понять, что я чувствую. Возможно злость, смятение, страх. Мне просто было плохо. Очень плохо». В то же время человек с высокой эмоциональной гранулярностью описывал: «Моя первая реакция — грусть. В вторая — злость, потому что я ничего не мог поделать с грустью».
Различия в эмоциональной гранулярности, судя по всему, отражают то, что единственные универсальные характеристики, которые способны почувствовать все люди, — это валентность (испытываем ли мы позитивную или негативную эмоцию) и выраженность (сильная или слабая эмоция). Возможно, именно это — естественная физиологическая чувственная заданность. И в таком случае эмоциональную сферу можно уместить в простой график: на оси х — градация реакции от негативной до позитивной, на оси y — от слабой до сильной: мне очень хорошо, мне очень плохо, мне просто хорошо, мне просто плохо, мне едва хорошо, мне едва плохо, мне никак.
Тогда все более тонкие нюансы эмоций — это выученный категорийный аппарат. Эмоции не даны биологически, это просто усвоенное знание, в том числе — знание формул, языковых и мимических. Эмоция зарождается внутри как положительное или отрицательное возбуждение разной силы, а затем соотносится со знанием — с выученными категориями в соответствии с контекстом, причиной и жизненным опытомТеория постепенного формирования категорийного аппарата, сформулированная Барретт, носит название «теория сконструированных эмоций»..
Усвоить навык категоризации волей-неволей приходится, судя по всему, довольно рано. В первый год жизни младенцы учатся различать выраженную мимику и интонацию голоса, на основе чего и начинает формироваться категорийный аппарат. К 18 месяцам дети сами используют некоторые описания эмоций, например, «счастлив», «злюсь» и «грущу». Более сложные категории, вроде «испуган», «удивлен» или «испытываю отвращение», появляются в речи детей значительно позже — к 4,5 годам. Относительно полноценный словарный запас эмоций развивается к 11 годам. Способность же рассуждать об эмоциях формируется еще более постепенно и достигает максимума примерно к 18.
Теория о том, что категории эмоций являются врожденными и универсальными, не объясняет, зачем нужен такой сложный процесс развития. Если эмоции заданы естественно, почему им приходится буквально учиться все детство и юношество? Даже взрослому, который освоил понятийный аппарат, бывает сложно разобраться...: несмотря на трепетное отношение к эмоциям близких людей, зачастую мы все равно их не понимаем, задеваем и ошибаемся в трактовках.
Возможно дело в том, что стоит отложить естественнонаучный подход в сторону и рассматривать эмоции как языковую систему. Чтобы передать эмоциональное сообщение, сначала отправитель должен его зашифровать в формулы пафоса, а затем адресат с помощью этих же формул и категорий — расшифровать. Так простое физиологическое «мне-хорошо/мне-плохо»-чувство с помощью категорийного аппарата превращается в символ. Физическое ощущение переводится на мимический или вербальный язык, обрастает слоем симуляций: словами «грустно» или «весело», вздернутыми уголками бровей или ямочками улыбкиТут стоит оговориться, что язык мимики главенствует над вербальным. Если человек говорит, что он сердит, но выражение лица при этом грустное, то мы скорее поверим, что ему грустно.. При этом формульное сообщение можно вовсе отделить от физиологии тела. Ведь ничто не мешает отправить собеседнику ложную улыбку или наигранное удивление; сообщение по-прежнему будет воспринято адресатом.
Эмоции — это сложносплетенная семантическая система, которая работает как невербальный язык, передает внутреннее состояние человека, информацию о потребностях, намерениях и других и социальных сигналах. В пользу того, что эмоции — культурно усвоенная система, говорит то, что в задачах на категоризацию изображений с мимикой представители одной культуры дают более схожие ответы, чем представители разных. Кроме того, люди более уверенно определяют эмоции, когда смотрят на экзальтированную, карикатурную мимику, чем при просмотре естественных лиц. То есть человеку легче воспринять выученный символ, чем его остатки в физиологичной мимике.
Прямым наследником этого языка эмоциональных формул стали смайлики и эмодзи. Первые смайлики отражали лишь физиологически заданную эмоциональную сферу: положительную валентность закрывающей скобкой «)» и негативную — открывающей «(». Силу эмоции при этом можно было закодировать количеством скобок: «)))» или «(((». Сейчас же символьная палитра разрослась до более чем 900 эмотиконов. При переходе в эмодзи эмоциональные формулы стали расплескиваться уже даже за пределы карикатурной мимики: когда вам присылают черепушку, это вдруг значит «очень смешно» Но не всегда..
Здесь кроется опасность: если эмоции — это язык, который сначала оброс невербальными символами, затем — вербальными, а потом наконец переродился в сотни пиктограмм, то он может напрочь потерять связь с физиологией тела, стать исключительной абстракцией, полноценным симулякром. Тогда сконструированный формульный язык рискует отстранить нас от того, что мы физиологически ощущаем: что такое хорошо и что такое — плохо.