«Картография неведения: мистицизм, психиатрия, нейронауки»

Что такое мистический опыт? Поддается ли он изучению? Способны ли нейронауки объяснить, что такое медитация? На эти и другие вопросы принято отвечать с помощью инструментария, которые сложился в ходе развития религиоведческих исследований, психиатрии и нейронаук. В книге «Картография неведения: мистицизм, психиатрия, нейронауки» («НЛО») философ Павел Носачев суммирует критику этих способов описания религиозного опыта и рассуждает о том, почему большинство объяснений, концепций и исследовательских традиций не дают удовлетворительного результата. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом, посвященным нейрофеноменологии.

Почему нейрофеноменология?

Обычно, если речь заходит о применении методов нейронаук в изучении религии, то в первую очередь вспоминают Эндрю Ньюберга, что не удивительно, учитывая его популярность и широкую известность даже в кругах неспециалистов. Но при детальном изучении темы обнаруживается, что его нейротеологией связь изучения мозга с исследованиями религиозного опыта вовсе не исчерпывается. Помимо нее, существует традиция, во многом определяющая популярное понимание соотношения религиозных практик и нейронаук. Эта традиция сформировалась параллельно с нейротеологией, даже немного раньше, полностью от нее независимо, и нередко именуется нейрофеноменологией. Термин впервые стал употребляться в процессе изучения трансцендентальной медитации, но был задействован как обозначение для нового метода Франсиско Варелой (1946– 2001), идеологом и создателем института «Разум и жизнь», крупнейшей организации, пропагандирующей нейроисследования религиозных практик в США. Сегодня нейрофеноменология представляет собой гибрид философской рефлексии о проблемах сознания, высокотехнологичных исследований в сфере нейронаук, психологических и психиатрических программ, популяризации исследования практик всех религий и в особенности тибетского буддизма. 

Концепцию нейрофеноменологии Варела разработал в середине 1990-х годов, для философии сознания это было интересное время. Бихевиористский максимализм, элиминировавший сознание как таковое, относительно недавно был списан в архив. Новые исследования мозга только начали развиваться, но уже стало понятно, что современная техника способна существенно расширить наши представления о биологическом функционировании мозга и,как следствие, объяснить феномен сознания. Именно здесь и разгорелись дебаты: в первой половине 1990-хгодов появились философские труды Дэниела Деннета, Джона Сёрла, Дэвида Чалмерса и многих других, предлагающих диаметрально противоположные решения проблемы соотношения сознания и мозга. Для широкой общественности эти дискуссии суммируются в открытие трудной проблемы сознания, которую можно обобщить вопросом: как и почему мозг порождает сознание? Как исследователь, на тот момент уже около двух десятилетий изучавший проблему сознания в восточных практиках медитации, Варела находился в самой гуще дебатов и не мог не предложить своего решения трудной проблемы.

Тех, кто занимался вопросом сознания в 1990-е годы, можно «поделить» на четыре лагеря. Радикальные редукционисты — те, кто убежден, что открытие нейробиологических процессов автоматически решает проблему сознания, ведь мы не более чем скопище нейронов. Функционалисты, которые считают, что весь опыт можно разложить на систему отдельных когнитивных механизмов (по образцу функций швейцарского ножа), тем самым решив легкую проблему сознания, и затем выработать теорию, которая бы сводила эти механизмы в единую стройную систему, решив, в свою очередь, и трудную. По этому пути сейчас идут все когнитивные исследования, в значительной степени его же придерживается и нейротеология. В меньшинстве пребывали те (скептики), кто считал, что трудная проблема сознания нерешаема по определению, ибо никакая техника не способна дать нам возможности в полноте познать себя. И последняя группа, к которой и принадлежал Варела, состояла из убежденных в невозможности решить проблему сознания лишь с помощью внешних машинных средств и открытий в специфике функционирования мозга, без обращения к интроспекции. Варела причислял к своим сторонникам Джона Сёрла и Дэвида Чалмерса, предложив называть эту группу нейрофеноменологией. Термин не устраивал его полностью, но лучшего он придумать не смог. Смысл термина Варела пояснял так: «…„нейро“ относится ко всему массиву научных коррелятов, которые имеют отношение к когнитивной науке. Но говорить о нейро-психо-эволюционной феноменологии было бы неоправданно громоздко». В отличие от функционалистов и редукционистов, у Варелы был свой взгляд на специфику функционирования мозга и возможности его полноценного картографирования. Он был убежден, что «мозг — это не логическая машина, а высокоинтеллектуальная, неоднородная система… напоминающая лоскутное одеяло из подсетей, собранных в результате сложной истории переделок, не оптимизированная система, полученная в результате некоего чистого унифицированного дизайна… сетей, возможности которых ограничены специфическими когнитивными действиями, [функционирующими] при взаимодействии друг с другом».

Свой подход к нейрофеноменологии Варела возводил к феноменологическому проекту Гуссерля: высоко оценив достижения последнего, он предложил расширить их с помощью тех данных, которые получила восточная и прежде всего буддистская созерцательная философия, являющаяся, по его мнению, «проявлением активной, дисциплинированной феноменологии», достижения которой есть «отдаленное отражение того, что нужно культивировать в нашей науке и западной традиции». Понимая, что любые отсылки к субъективному опыту в современной научной культуре автоматически попадают под подозрение, Варела сделал ряд уточнений сути своего проекта. Во-первых, предлагаемая им концепция не сводится к лишенной некритического анализа интроспекции, для того чтобы ее избежать, он считал необходимым использовать инструментарий Гуссерля, связанный со взятием в скобки тезиса естественной установки. Во-вторых, интуитивность внутреннего опыта никак не связана со смутным шестым чувством, о котором мы знаем из популярной культуры, нейрологическое понимание интуиции объясняется эффектом эврики, изученным на примере творческих и математических свершений. В-третьих, деление на субъект и объект эвристически ошибочно, необходимо выйти за рамки этой дуальности.

Суть ключевой гипотезы нейрофеноменологии Варела сформулировал так: «Феноменологические описания структуры опыта и их аналоги в когнитивной науке соотносятся друг с другом посредством взаимных ограничений». Иными словами, должно быть отвергнуто распространенное убеждение, что если нейропсихологические процессы выглядят так, будто они объясняют феноменологические, то они их на самом деле объясняют. Поясняя свою мысль, Варела пишет:

Если ученые хотят приблизиться к решению трудной проблемы сознания, они обязаны учитывать самоописания ментальных процессов так, как они представляются изнутри. Но недисциплинированный в самонаблюдении человек не способен составить адекватное представление о процессах своего сознания, именно поэтому принципиально важным становится изучение медитативных практик, суть которых и сводится к культивации процедуры самонаблюдения. Идеальным сочетанием в этом случае будет совмещение медитативного самонаблюдения с нейрологическим изучением процессов медитативной практики. То есть фиксация процесса изнутри самим субъектом и извне объективной техникой — это и есть нейрофеноменология.

Сформулированная Варелой концепция стала методологической основой для всех исследований медитации в нейрофеноменологической традиции после 1990-х годов, а его философские идеи были развиты соратниками, продолжившими разработку нейрофеноменологии после его скоропостижной кончины. Таким образом, если применять термин нейрофеноменология исторически, то он должен обозначать нейропсихологические исследования религиозных практик после 1990-х годов, но эти исследования никогда не возникли бы без традиции, начавшейся с 1950-х, поэтому далее мы будем обозначать предшественников проекта Варелы также нейрофеноменологами.

Подробнее читайте:
Носачев, П. Картография неведения: мистицизм, психиатрия, нейронауки / Павел Носачев.— М.: Новое литературное обоз рение, 2026. — 528 с. (Серия «Studia religiosa»)