Научные войны, теории заговора и зоофармакогнозия

Научная картина мира могла бы быть иной, если бы викторианские джентльмены вместо агрессивного покорения пространства обратили внимание на целительские коды дикой природы. Вероятно, фармакология гораздо быстрее обогатилась бы природными антибиотиками, хотя фокус науки надолго сместился бы с железных дорог и телеграфа на органические системы. А если бы паранойя диктатора Франко не возвела маргинальные мифы в ранг государственной доктрины, конспирология, возможно, так и осталась бы уделом бульварных памфлетов, а не превратилась в системный инструмент террора. Впрочем, альтернативные допущения никогда не сравнятся по степени абсурдности с реальным ходом дел. Майские книжные новинки предлагают взглянуть на то, какими нелинейными тропами двигалась человеческая мысль и как формировались те интеллектуальные привычки, которыми мы пользуемся сегодня.

Почему цензура это не только [данные удалены]

«Свобода слова: история опасной идеи», Фара Дабхойвала. М.: Альпина Паблишер, 2026. Перевод с английского Вячеслава Ионова

Злоупотребление властью и зачистка альтернативных мнений ставит цензуру в положение сурового вахтера, который запирает двери ровно в одиннадцать вечера. Все без исключения ненавидят его и считают реликтом прошлого. Историк Фара Дабхойвала предлагает задуматься: можно ли сказать, что это безоговорочное зло, с каких пор человечество начало ценить свободу слова и какова цена этой свободы? 

Цензура имеет весьма пеструю историю. Сейчас нам может казаться, будто этот властный инструмент всегда навязывался сверху вниз, но это не совсем так: в прежние времена писатели сами вызывались к сотрудничеству с цензорами. Отношения между автором и государственным контролером напоминали, по выражению одного из издателей, «подгонку одежды»: немного укоротить здесь, немного подправить там, убрать двусмысленность, чтобы в итоге текст сидел гораздо лучше и не вызывал нареканий. 

В наше время отлаженных государственных систем трудно представить, насколько легко было дестабилизировать общество всего 3-4 века назад. К примеру, в 1628 году в Англии произошла масштабная паника на фоне слухов о смерти короля Карла I. Последствия массовой истерии вылились в неоправданные миграции целых деревень и коллективный психоз: люди пребывали в уверенности, что теперь начнется религиозная резня и их всех убьют во сне. Слух, ставший катализатором для реального насилия, не был случайностью: он целенаправленно раскручивался пропагандистскими сетями внешних врагов британской монархии. Именно токсичный поток дезинформации, отравивший умы граждан и парализовавший институты власти, в конечном счете проложил дорогу к краху системы и кровавым гражданским войнам 1640-х годов. Этот исторический прецедент наглядно объясняет, почему общества прошлого держались за институт цензуры: в ограничении свободы слова они видели единственную защиту от хаоса, который неизбежно несет с собой неконтролируемая, летящая на крыльях паники ложь. 

Перелом в отношении к цензуре произошел сравнительно недавно, в начале XVIII века, вместе с появлением первой теории политической свободы слова, сформулированной в знаменитых газетных эссе «Письма Катона» Джона Тренчарда и Томаса Гордона. Они взяли существовавшие доводы в защиту религиозной свободы совести и перенесли их в светскую, политическую плоскость. Тренчард и Гордон провозгласили, что на свободном рынке идей истина всегда побеждает ложь, а потому правительство не имеет права ограничивать печать. Однако за этим пафосом скрывался корыстный интерес:  оправдать собственную антиправительственную пропаганду и защитить доходы своей коммерчески успешной газеты The London Journal. 

Развитие прессы в XIX веке углубило разрыв между возвышенной теорией и циничной реальностью. Философ Джон Стюарт Милль в классическом трактате «О свободе» продолжал превозносить прессу как прозрачный бастион против тирании государства, упорно игнорируя посредническую роль денег. На деле же медиарынок превратился в жестокую, меркантильную среду, где богатые и влиятельные магнаты полностью контролировали содержание новостей ради прибыли и манипуляции массами. Великие писатели той эпохи, такие как Оноре де Бальзак и Томас Карлейль, с горечью констатировали, что журналистика стала новой суррогатной религией, чьи «дьявольские служители» фабрикуют общественное мнение и искажают правду за деньги.

В XX веке эта коммерческая диктатура вызвала жесткую международную социалистическую и коммунистическую критику. Владимир Ленин прямо заявлял, что в капиталистическом мире «свобода печати» — это лишь эвфемизм для свободы скупать газеты, подкупать журналистов и фабриковать нужные буржуазии мифы. В попытке уничтожить влияние капитала советский режим ликвидировал частную собственность, но в итоге пришел к созданию тоталитарной системы государственной цензуры, парадоксальным образом вернувшись к средневековой доктрине ограничения высказываний ради абстрактного общественного блага. 

Любопытно, что автор с первых же строк критикует политику Трампа, которого называет «опасным неуравновешенным демагогом»: Дабхойвала считает, что нынешний американский президент добился своего положения за счет распространения лжи в социальных сетях. С этим трудно не согласиться, особенно после вскрытия информации о беспрецедентной теневой кампании на крипторынке, которую Трамп и его приближенные развернули прямо в разгар избирательной гонки. Кампания Трампа искусно координировала хаотичные информационные вбросы с резкими колебаниями курсов специально созданных политических токенов и мемкоинов. Используя сеть подставных лиц, офшорные кошельки и агрессивный маркетинг в закрытых каналах, приближенные к штабу политтехнологи манипулировали настроениями миллионов мелких инвесторов.

Эта ситуация показывает неприглядную сторону «свободы слова», которая часто используется в популистских целях и для финансовых спекуляций. Любой инструмент, созданный ради блага и освобождения человека, в иных руках превращается в разрушительное оружие. В эпоху алгоритмов свобода слова становится идеальной питательной средой для манипуляций демагогов. Точно так же и криптовалюта, которая задумывалась как манифест экономической независимости от диктата государств и банков, превратилась в инструмент для тайного обогащения политических элит. Сами по себе технологии и права нейтральны — их моральный вектор определяется лишь тем, кто именно нажимает на рычаги управления. Дабхойвала заключает: лозунг свободы слова, оторванный от ответственности СМИ перед обществом, превратился в разрушительное оружие сильных против слабых, доказывая, что коммуникация и демократия невозможны без разумных коллективных ограничений.

Рептилоиды-жидомасоны: к генезису литературного канона

Пол Престон. «Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании». М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Ольги Фадиной

В XX веке распространение дезинформации стало популярным инструментом в высших эшелонах власти. Как раз тогда появилась первая масштабная теория заговора, известная сегодня как «Протоколы сионских мудрецов». Антисемитский памфлет был сфабрикован в период между 1897 и 1901 годами в Париже и впервые вышел в санкт-петербургской черносотенной газете «Знамя» под заголовком «Программа завоевания мира евреями». Подобные досье и сфальсифицированные улики уже показывали свою разрушительную силу во Франции конца XIX века, например, в ходе дела Дрейфуса. 

«…Эта книга о том, как фальшивые новости способствовали началу одной гражданской войны», — пишет историк Пол Престон в начале своего исследования. Можно сказать, что история испанской гражданской войны 1930-х годов — это наиболее выразительная иллюстрация того, к чему могут привести недобросовестные манипуляции информацией, о которых рассказывал Фара Дабхойвала. Официальная доктрина Франко базировалась на сконструированном правыми силами мифе о «гнусном сожительстве евреев, масонов и большевиков». За лозунгами о защите христианской цивилизации скрывалась прагматичная цель военной верхушки, духовенства и землевладельцев: уничтожение оппонентов и полная отмена модернизационных реформ Второй Республики. 

Но книга интересна не только этим. Можно сказать, что в 1930-е годы произошел расцвет теорий заговора. Их авторы беззастенчиво вплетали туда все возможные человеческие страхи, создавая абсурдные образы, которые затем тиражировались и в соседних культурах. Например, один из ядерных конспирологических авторов эпохи — Маурисио Карлавилье, — создавал опусы на тему содомии и сатанизма, которые в дальнейшем расцвели пышным цветом в Америке, а затем и по всему миру.

Сам Франко непрерывно поглощал материалы антикоминтерновского «Бюллетеня», издававшегося в Женеве, и статьи ультраправого журнала Acción Española. Чтение этих предвзятых источников, подкрепленных «Протоколами сионских мудрецов», сформировало у него пожизненную параноидальную одержимость тайными заговорами. Личные обиды Франко, которому некогда отказали в приеме в масонскую ложу, лишь укрепили его веру в то, что все либералы и левые силы Испании являются марионетками международного семитского центра.

Для фабрикации доказательств заговора Франко задействовал интеллектуальные и репрессивные ресурсы своего окружения. Важнейшую роль в инфраструктуре репрессий сыграл священник Хуан Тускетс, автор коммерческого бестселлера «Корни испанской революции». Набожный Тускетс не гнушался противозаконной деятельностью, взламывая и выкрадывая архивы масонских лож для составления гигантских . Во время гражданской войны он возглавил иудео-масонский отдел военной разведки Франко. На основании его картотек, содержавших имена тысяч «подозрительных» граждан, трибуналы националистов выносили смертные приговоры, зачищая интеллектуальную и культурную элиту Испании.

Политический психоз требовал не только списков, но и «научного» обоснования, которое предоставил выдающийся психиатр, глава военно-психиатрической службы Франко доктор Антонио Вальехо-Нагера. Одержимый идеей расовой чистоты, Вальехо-Нагера черпал вдохновение в практиках средневековой Инквизиции и открыто восхищался евгеническими законами Третьего рейха. В Лаборатории психологических исследований он проводил псевдонаучные эксперименты над пленными интербригадовцами и заключенными женщинами-республиканками, пытаясь выявить мифический «красный ген». Вальехо-Нагера утверждал, что марксизм и стремление к демократии являются формами умственной отсталости и дегенерации, вызванными «еврейскими примесями» в чистой испанской крови, что давало генералам оправдание для физического истребления оппонентов.

Таким образом именно франкистская Испания превратила дезинформацию в системный, профессионально сконструированный институт власти. Паразитируя на коллективных фобиях, режим Франко поставил вымысел на службу массового террора. После окончания Второй мировой войны и поражения Гитлера почти все выжившие «архитекторы террора» переписали свои биографии, надев маски умеренных либералов и заретушировав фашистское прошлое. Но дело их живет, а теории заговора отравляют сознание огромного количества людей и по сей день. По данным ВЦИОМ на 2026 год, более 41 процента россиян верят в существование тайного мирового правительства, а 5 процентов считают Землю плоской.

С фрагментом этой книги можно ознакомиться по ссылке.

Усы, лапы и хвост — вот их документы о медицинском образовании

Яп де Роде. «Доктора от природы: Как животные лечат себя и помогают людям». М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Валентины Вишневской

На протяжении многих веков человек учился у животных знахарству. Так, например, во многих культурах сохранились предания о том, как люди переняли от медведей их фитоцевтические познания. Однако до XXI века научных доказательств того, что животные умеют лечить себя сами, не существовало. Системно изучать «тайные знания» животных долго не отваживались: натурфилософия XIX века заложила жесткие понятия об уникальности человека как мыслящего существа, поэтому о разумных выборах животных не было и речи, а этология как фундаментальная наука была признана только во второй половине XX века.

Нидерландский биолог Яп де Роде в своей работе доказывает, что животные выработали сложнейшие механизмы самолечения задолго до того, как у человечества появилась первая фармакопея. Сперва автор развенчивает укоренившееся антропоцентрическое предубеждение, высказанное в XIX веке врачом Уильямом Ослером, который утверждал, что желание принимать лекарства — это единственная черта, отделяющая человека от «братьев наших меньших». Более того, долгое время считалось, что способность находить лекарственные средства — это прерогатива существ с развитым, большим мозгом, таких как человекообразные обезьяны. Однако де Роде открывает удивительное: существа с крошечным мозгом меньше булавочной головки, движимые эволюционными алгоритмами, справляются с врачеванием ничуть не хуже приматов.

Ярким примером выступают бабочки-монархи, чьим изучением автор книги занимается в Университете Эмори. Монархи страдают от смертоносного одноклеточного паразита Ophryocystis elektroscirrha (ОЕ), который обезвоживает насекомых и губит их во время великих миграций в Мексику. Де Роде и его коллеги провели серию экспериментов и выяснили, что гусеницы монархов, питаясь листьями ваточника, накапливают в тканях растительные яды — карденолиды. Оказалось, что более ядовитые виды ваточника (например, кюрасавский) служат антипаразитарным лекарством, снижающим концентрацию спор ОЕ в организме. Самым невероятным стало то, что зараженная самка монарха безошибочно выбирает ядовитый ваточник для откладки яиц, жертвуя собой ради исцеления будущего потомства.

Феномен лечения в дикой природе, получивший громоздкое название «зоофармакогнозия», де Роде разделяет на четыре поведенческие стратегии: профилактика, непосредственное лечение, смазывание тела и фумигация. Птицы защищают птенцов методом фумигации, вплетая в гнезда пахучие травы, уничтожающие вшей, а городские воробьи приспособились использовать для этого… токсичные сигаретные окурки. Лесные муравьи и пчелы выстилают свои жилища смолами деревьев и прополисом, создавая антимикробный щит для всей колонии. У овец и телят мясных пород развито ассоциативное обучение: испытывая симптомы заболевания, они ищут на пастбище горькие, ядовитые травы, которые возвращают им здоровье.

У высших животных умение вылечиться самостоятельно иллюстрирует, например, классическая история шимпанзе по имени Чаусику из танзанийского заповедника Гомбе. Ученый Майкл Хаффман заметил, что измученная диареей и паразитами самка шимпанзе нашла кустарник вернонии, содрала кору и высосала горький и ядовитый сок. Уже через 23 часа Чаусику выздоровела, а лабораторный анализ показал полное исчезновение яиц кишечных червей. Как раз подобные наблюдения за дикими слонами и медведями веками служили основой для традиционной народной и шаманской медицины коренных народов мира.

Яп де Роде завершает рассказ предупреждением: глобальный экологический кризис, уничтожение лесов и фрагментация мест обитания стремительно разрушают природную аптечку диких животных. Одновременно с этим промышленная индустрия животноводства заперла домашний скот в загонах, лишив его естественного выбора трав и пичкая универсальными кормовыми смесями и антибиотиками. В условиях, когда человечество сталкивается с растущей устойчивостью супербактерий к лекарствам, нам необходимо прекратить мнить себя уникальными существами, оторванными от природы. Необходимо научиться читать целительский код животных, ведь более половины всех современных антибиотиков и противопаразитарных препаратов созданы на основе природных соединений, которые они используют на протяжение миллионов лет.

С фрагментом этой книги можно ознакомиться по ссылке.

Культ белого инженера

Айван Рис Морус. «Капсула времени: как открытия XIX века преобразовали мир». М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Даны Карсановой

Мы часто обнаруживаем, что явления, кажущиеся «преданием старины глубокой», на деле сформировались только в XIX веке. Это касается и политики — именно тогда родилось привычное нам национальное государство, — и концепции технологического прогресса, которая до сих пор заставляет нас верить, что новая модель iPhone обязательно лучше старой.

Исследователь науки Айван Рис Морус показывает, что за идеей линейного прогресса стояли викторианцы. Объединив новые методы получения знаний, промышленные ресурсы и веру в человеческий разум, ученые и инженеры превратили науку из абстрактной натурфилософии в инструмент переустройства мира. Кстати, современная научная методология с ее опорой на логику тоже сложилась в спорах первой половины XIX века. Ее формирование шло тяжело, но именно этот метод определил дальнейшее понимание прогресса.

Один из центральных сюжетов книги — конфликт за контроль над Лондонским королевским обществом. Морус описывает противостояние между «старой гвардией» аристократов-дилетантов под руководством многолетнего президента Общества сэра Джозефа Бэнкса и молодыми реформаторами во главе с Чарльзом Бэббиджем и Джоном Гершелем. Реформаторы требовали заменить сословные связи жесткой умственной дисциплиной, системностью и профессионализмом, что и заложило фундамент для современной науки.

Параллельно Морус рассказывает о практических свершениях эпохи. На сцену выходят инженеры Марк Брюнель и его сын Изамбард Кингдом Брюнель, Джордж и Роберт Стефенсоны, Томас Телфорд. Эти люди прокладывали туннели под Темзой, возводили акведуки и покрывали континенты сетью железных дорог, становясь фигурами почти религиозного поклонения.

Особое внимание в книге уделено прокладке трансатлантического телеграфного кабеля — проекту, сопоставимому по масштабам с космическими программами XX века. История многолетних неудач и успешного завершения проекта в 1866 году (первая попытка проложить такой кабель состоялась в 1857 году) показана как момент, когда человечество впервые осознало необходимость глобальных стандартов. Столкновение кустарного подхода электрика Уайлдмана Уайтхауса с математической физикой Уильяма Томсона (лорда Кельвина) и Джеймса Клерка Максвелла навсегда изменило электротехнику. Физические процессы, облеченные в строгие формулы, сжали пространство и время, создав прообраз современной информационной сети.

При этом Морус подчеркивает, что создаваемое будущее оставалось в рамках имперского и буржуазного сознания. Наука и инженерия провозглашались мужским занятием, которое требовало суровой самодисциплины. Труд женщин-популяризаторов, как и работа армий безымянных шахтеров и землекопов, вытеснялся на периферию истории и уступал место культу успеха джентльменов-изобретателей, создававших технику для расширения мощи Британской империи.

В финале книги автор подводит к выводу, что наш способ воспринимать будущее как территорию, которую необходимо завоевать и подчинить с помощью технологий, полностью унаследован от XIX века. Мы до сих пор мыслим категориями викторианского прогресса, верим в спасительную силу инноваций и разделяем те же технократические предположения, которые когда-то заставили людей викторианской эпохи поверить, что их разум способен проложить прямую дорогу от железных дорог Англии до самой Луны. И пока мы ждем очередной революционный гаджет или планируем колонизацию Марса, человечество продолжает двигаться по рельсам, проложенным инженерами и политиками викторианской империи, оставаясь заложниками их представлений о мире, силе и триумфе человеческой воли. 

Еще более наивной выглядит наша вера в то, что история — это восходящая прямая, где завтрашний день обязан быть лучше вчерашнего. Викторианцы вывели эту позитивистскую формулу, скрестив астрономию с биологией: они разглядели в небулярной гипотезе Лапласа и теории эволюции Дарвина универсальный космический закон. Раз уж Вселенная развилась из хаотичной пыли в упорядоченные планетарные системы, а первая жизнь спустя миллионы лет эволюции превратилась в человека, значит, и общество обречено на непрерывный прогресс. Мы настолько пропитались этой верой в «надлежащий порядок вещей», что каждый раз впадаем в ступор, когда геополитические катаклизмы — вроде Иранской революции — отбрасывают целые страны на десятилетия назад. Нам кажется это аномалией и поломкой исторического механизма, хотя на самом деле такие катастрофические откаты и есть естественный, нелинейный ход дел. 

Но если космический порядок викторианцев оказался лишь красивой метафорой, то почему их логика завоевателей до сих пор должна определять наше будущее? Возможно, подлинный шаг вперед начнется там, где мы наконец позволим себе сойти с этой дистанции.

С фрагментом этой книги можно ознакомиться по ссылке.