По случаю, по принуждению, по желанию

Крестьянский сын Стенька Косой, пройдя через годы зубрежки и розог в стенах духовного училища, мог выйти оттуда уже Степаном Любомудровым — так награждали за прилежание в учебе. А мог и Буяновским — если много шалил. Кому-то новая фамилия могла достаться случайно. Кто-то тратил немало сил, чтобы заполучить ее.

Фамилия могла быть и капиталом, и позорным пятном. Иногда — даже и тем и другим, в зависимости от эпохи. От каких фамилий люди старались всеми силами избавиться и какими путями обретали новые?

Бюрократия не любит перемен

Российская империя — как и подобные ей европейские страны — держалась на бюрократии. Огромная армия чиновников вела учет: кто откуда прибыл, куда убыл, за кем числится, сколько податей платит. Конечно, система давала сбои, чем пытались воспользоваться разные мошенники вроде гоголевского Чичикова, но в целом — работала.

В этой системе смена фамилии была действием нежелательным. Ведь разным ведомствам приходилось обмениваться бумажными письмами, вносить изменения в реестры и формуляры. Письма порой должны были идти через всю страну. А если потеряются в дороге?

Надо сказать, что большинство обычных жителей Российской империи воспринимали фамилию как данность и вовсе не стремились ее поменять. Самым распространенным и заурядным случаем смены фамилии было замужество: женщины брали фамилию мужа. Но если по каким-то причинам человек хотел избавиться от своей фамилии, законы это позволяли. Правда, добиться этого было трудно. От заявителя требовалось доказать, что он не пытается уйти от ответственности (то есть за ним нет недоимок, судимостей и тому подобного). А также — обосновать необходимость такой перемены. Для этого, во-первых, нужна была юридическая грамотность (как правило, помощь адвоката). Во-вторых, время и деньги.

Прошение подавалось на через местные губернские правления. Оттуда оно поступало в Министерство внутренних дел, а затем — на рассмотрение Сената. Сенат, особенно его Департамент Герольдии, проверял законность и обоснованность требования.

Правда, желающих было немного. Крепостные крестьяне — основная масса населения — до 1861 года фамилий не имели. Да и в целом хватало других забот. Какого-нибудь Ваську Мокрого или Степана Хряпу неблагозвучность прозвища вряд ли волновала: в деревне у каждого второго были подобные прозвища.

А вот многие дворяне, напротив, фамилией дорожили, даже и не вполне благозвучной (как ростовские дворяне Грязновы, чьи предки служили еще Ивану Грозному). Она была частью их рода, истории, доказательством принадлежности к определенному кругу. Ее меняли только в исключительных случаях. Представьте: богатый родственник завещает вам огромное поместье. Но с условием — вы должны носить его фамилию, иначе имение уйдет другому наследнику. Это была серьезная причина, чтобы ничего не менять. Особенно когда речь шла о майорате — неделимом наследстве, которое должно было целиком перейти одному человеку.

Некоторые фамилии открывали доступ к высшему статусу — и их стремились заполучить. Так, граф Феликс Сумароков-Эльстон, женившись на княжне Юсуповой (последней в своем роду), сам стал князем Юсуповым и передал этот титул детям. Впрочем, это право он получил не автоматически, а с разрешения Государственного совета и одобрения императора. Как в крупном бизнесе: сделка одобрялась на самом верху.

Иногда за переменой имени стояла целая драма: незаконнорожденный сын, признанный отцом; обрусевший иноземец, стремящийся закрепиться на новой земле; авантюрист с амбициями, желающий избавиться от бремени прошлого. В каждом таком случае фамилия превращалась в своего рода документ судьбы — свидетельство не только того, кем человек был, но и того, кем он хотел стать.

Традиционные пути появления новых фамилий

Формально любой подданный империи мог обратиться в Сенат. Но на практике многие пользовались обходными маршрутами, доступ к которым зависел от сословия.

Церковное представление о прекрасном

В духовных семинариях и академиях фамилии меняли не по одной, а потоком. Это была настоящая государственная программа. Выпускники — часто из бедных семей — получали новые, благозвучные фамилии. Никаких прошений, никакой волокиты через Сенат. Таким образом Иванова «облагораживали» до Иоаннова, Ларионова — до Илларионова.

Лучшие ученики могли стать Любомудровыми и Добромысловыми. Худших могли «наказать», сделав Ветринскими (за ветреное отношение к учебе). Или, в назидание, — Крапивиными.

В процессе учебы можно было сменить не одну фамилию. Почему все было так просто? Дело в том, что церковь сама вела учет актов гражданского состояния. Зачем обращаться в Сенат, когда можно все решить внутри своего ведомства? Записали в книгу — и готово.

Армейские порядки

Другая инстанция, имевшая в этом деле некоторую самостоятельность — военная. С рекрутами, набранными из крестьян, особенно не церемонились. У многих из них фамилий толком и не было — зато были прозвища и клички. Поэтому при зачислении фамилию присваивали принудительно. Писарь смотрел на рекрута и решал: быть тебе Ивановым, Сидоровым или Кузнецовым. Выбора не было — какую дали, с такой и служи.

Но даже если фамилия уже была — ее могли поменять. Особенно если она звучала «неблагозвучно». Пердуновы, Глуповы, Гнилоквасовы — такие фамилии в армии не приветствовались. Менять могли по-разному. Иногда сам солдат просил (если грамотный был и смелый), но чаще — приказывало начальство.

Высочайшая воля

А самый быстрый способ сменить фамилию — через Именной Высочайший Указ. Император мог одним росчерком пера решить вопрос. Никаких обоснований, никаких юридических тонкостей. Такой путь, однако, работал только для тех, кто имел личный доступ ко Двору или совершил нечто выдающееся. Например, Григорий Распутин обратился к Николаю II с просьбой поменять ему фамилию на Распутин Новый — чтобы отличаться от других уроженцев своей деревни, тоже поголовно Распутиных.

Закономерность проста: чем туманнее юридическое обоснование (вроде того же неблагозвучия), тем важнее связи и положение в обществе. Наследуешь титул — пожалуйста, меняй фамилию через Сенат по закону. Если просто хочешь избавиться от смешной фамилии, ищи протекцию повыше.

Впрочем, особые обстоятельства тоже могли ускорить процесс. Братья и сестры Дмитрия Каракозова, стрелявшего в Александра II, поспешно сменили фамилию и стали Владимировыми. Прочие родственники тоже избавились от прежней фамилии.

Подполковник Степан Иванович Пугачёвский в XVIII веке обратился к императрице Екатерине II с просьбой избавить его от «компрометирующей» фамилии (которая так некстати напоминала о главном бунтовщике эпохи). Просьба эта была удовлетворена, к тому же с определенным бонусом: Степан Иванович получил фамилию Измаильского — в знак доблести, проявленной при недавнем взятии крепости Измаил.

Позже дарование почетных прозваний стало темой многочисленных анекдотов. Согласно одному из них, московский генерал-губернатор Закревский так рьяно боролся с публичными домами, в частности, с известным борделем под вывеской «Варшавского кофейного дома», что получил (правда, только в народе) прозвище графа Варшавского.

Иногда человек не собирался менять фамилию, но монарх решал иначе. О произволе царствующих особ в этом отношении ходит много легенд. Павлу I однажды якобы не понравилась фамилия одного кадета — Приказный — и он тут же велел ее сменить на фамилию стоящего рядом Михаила Муравьева. А вот Николай I не любил сложные для произнесения фамилии: узнав, что фамилия смотрителя Малого театра в Москве — Караколпаков, он заявил: «Не нужно нам таких фамилий». И Караколпаков стал Востоковым.

Хозяин – барин

Помещик, который имел полную власть над своими крепостными, мог переименовать их без всяких прошений и обоснований. Впрочем, официально иметь фамилии крепостным и так было не положено. Чаще всего в крестьяне именовались по имени и патрониму (сын / дочь такого-то). Но были исключения.

Провинившимся крестьянам помещики могли «жаловать» оскорбительные фамилии — Дураков, Остолопов, Объедов. А тех, кого ценили, могли «украсить» новой благозвучной фамилией. Например, графы Шереметевы, державшие крепостной театр, давали своим крепостным актерам и актрисам фамилии в честь драгоценных камней. Так Татьяна Шлыкова стала Гранатовой, Фекла Урусова — Бирюзовой, Кузьма Деулин — Сердоликовым, Анна Буянова — Изумрудовой.

Варвара Петровна Тургенева, мать писателя Ивана Тургенева, развлекалась тем, что давала своим слугам фамилии министров и придворных. Например, ее дворецкий носил фамилию Бенкендорф. Кстати, фамилия советского командарма Блюхера, согласно семейной легенде, такого же происхождения. Якобы его прапрадед — крепостной Феклист, участник Отечественной войны 1812 года, получил на войне награды. Его помещик Кожин пошутил по этому поводу: «Истинный фельдмаршал Блюхер» (был такой прусский военачальник, воевавший против Наполеона).

Ослышки и описки

Банальные ослышки и описки делали писарей и дьячков невольными авторами множества новых фамилий. Те, кого они записывали в реестры, формуляры и метрические книги, часто не могли их поправить: крестьяне, мещане, даже мелкопоместные дворяне не всегда умели читать и писать. А дальше — «что написано пером, не вырубишь топором».

Диалектные особенности речи добавляли путаницы. «Безударные гласные воспринимались по-разному, непроизносимые согласные кто-то записывал, а кто-то пропускал, — говорит доктор филологических наук, специалист в области ономастики Мария Рут. — Глухие и звонкие согласные, сталкиваясь между собой, создавали дополнительные вариации. Произносительные варианты, которые возникают в живой речи, естественным образом отражались в письменной фиксации фамилий».

Впрочем, иногда регистраторы вносили исправления по собственной воле. Богобоязненный дьячок, прекрасно знавший, что крестильное имя — не Алексей, а Алексий, выписывал фамилию соответственно традиции, Алексиев. А дальше вполне гражданский чиновник переписывал документ, ориентируясь на разговорную форму имени Алексей, и получался уже другой вариант фамилии — Алексеев.

Народная этимология — стремление людей привнести понятный смысл в непонятное слово — порождала особенно интересные трансформации. «Показателен пример фамилии Пустовалов, которая исторически была Полстовалов (от слова «полсть» — валеная шерсть, материал для валенок), — рассказывает Мария Рут. — Постепенно упростилось сложное сочетание звуков, и стали говорить, очевидно, Постоваловы; затем непонятное «пост» превратилось в знакомое «пусто», и возникли Пустоваловы. Так исчезла связь с первоначальным ремесленным значением фамилии».

Наконец, ошибки могли вкрасться при переписывании документов. Усталость, невнимательность писца, плохое освещение в канцелярии... Те, кто переписывал данные в полицейских управлениях и мещанских управах, могли не разобрать почерк предшественника и исказить фамилию еще больше. Возникали целые цепочки трансформаций, уводящие запись все дальше от первоначального варианта.

Если человек получал несколько документов с одним и тем же искаженным написанием, оно закреплялось. Семья могла даже не знать, что их фамилия когда-то звучала и писалась иначе. Ошибки переписчиков становились частью истории рода, создавая параллельные ветви однокоренных фамилий и затрудняя работу современных исследователей, пытающихся восстановить родственные связи по архивным документам.

Патриотический порыв

Волна переименований прокатилась по стране в годы Первой мировой войны. Россия воевала с Германией, и антигерманские настроения поддерживались на самом верху. Прежде всего пострадали немецкоязычные названия городов и улиц (именно тогда Санкт-Петербург стал Петроградом). Власти отдавали приказы закрашивать даже немецкоязычные вывески на зданиях.

Не остались в стороне и жители, носившие непатриотично звучавшие фамилии. «Разнемечиваться» кинулись даже высокопоставленные чиновники. Чаще всего брали фамилию жены. Например, члену Государственного Совета Нейдгардту разрешено было именоваться Талызиным, а военному губернатору Семиреченской области Фольбауму — Соколовым-Соколинским. «Саблер, бывший обер-прокурор Синода, с высочайшего разрешения переменил свою фамилию на фамилию жены — Десятовский. Идиот!!», — записал в дневнике сотрудник Исторического музея Алексей Орешников.

Впрочем, опасения были не напрасны. Достоверно известно, что в Петрограде и губернии в годы войны прошли чистки военно-промышленных заводов от работников с немецкими фамилиями. Сначала за ними устанавливали надзор, а позднее запретили проживание в Шлиссельбургском уезде. Этот запрет распространялся как на служащих завода, так и на членов семей.

Пролетарская вольница

В первые годы советской власти для желающих сменить фамилию наконец настало раздолье. 4 марта 1918 года Совнарком принял декрет, по которому любой гражданин старше 18 лет мог сменить фамилию «свободно, по его желанию». Единственное условие: изменение не должно затрагивать права третьих лиц. То есть нельзя было менять фамилию, чтобы кого-то обмануть или избежать ответственности.

Получить новую фамилию было несложно (куда проще, чем при царях): требовалось прийти в местный отдел ЗАГС, написать заявление, приложить документы. Правда, помимо этого нужно было оплатить объявление в газете. И если в течение двух месяцев не находилось возражений — заявитель получал документ с новенькой фамилией, которую можно было вносить во все документы.

Кстати, благодаря положению об обязательной публикации в газете мы сегодня знаем обо многих подобных случаях. Только в первые несколько месяцев губернские ЗАГСы зарегистрировали больше тысячи подобных заявлений. Даже несмотря на необходимость оплачивать смену фамилии, явление приобрело массовый характер. Рабочие подавали прошения о смене фамилий целыми фабриками и заводами. Разнообразные Козлы, Зануды, Заики, Вшивкины, Бздикины, Шуты, Безкишкины, Говядины — превращались в Королевых, Яхонтовых, Соколовских, Дубровских и Гиацинтовых. Ценились и фамилии революционных героев — так появились Чапаевы, Маяковские, Троцкие (на дворе еще были 1920-е годы, а Лев Давыдович — на пике популярности).

Над манией смены фамилий иронизировала творческая интеллигенция. Поэт Николай Олейников, например, посвятил ей стихотворение, которое так и назвал — «Перемена фамилии»:

Надо сказать, что в 1934 году, когда было опубликовано стихотворение, 18 рублей составляли больше десятой части месячной зарплаты рабочего (130–140 рублей). Но соблазн начать новую жизнь под новой фамилией перевешивал все расчеты.

К 1940 году государство одумалось и ввело контроль. Теперь менять фамилию можно было только с разрешения отделов ЗАГС республиканских, краевых или областных . Но главное, вернулось требование обосновывать перемену. Отказать могли тем, кто находился под следствием или имел судимость. А также — если «органы государственной власти протестуют». Последнее особенно интересно: в каких случаях власти заявляли протест?

Подозрительные лица

В 1930-х годах на фоне репрессий люди стремились избавиться от ассоциаций с «врагами народа». Фамилию меняли как сами репрессированные, так и члены их семей. Редели ряды Троцких, Бухариных, Зиновьевых. Слишком благородно, по-барски звучавшие фамилии тоже заменялись на Кузнецовых и Бондаревых. То же происходило с церковными (вроде Богородского и Богоявленского), а с началом войны — с немецкими фамилиями.

Всегда были и те, кто не хотел привлекать внимание к своему еврейству. Антисемитизм, существовавший и в дореволюционное время, никуда не исчез. В 1930-40-е годы еврейская фамилия могла стоить карьеры (или даже свободы). Известны случаи, когда Вайнштейн становился Виноградовым, Гольдберг — Горным, Розенфельд — Розановым. Обычно брали что-то созвучное русское: Рабинович превращался в Рыбакова, Шапиро — в Шапошникова.

Генералу Жидову тоже не повезло: ему пришлось стать Жадовым. Эта история есть в его .

Особенно активно меняли фамилии в конце 1940-х — начале 1950-х, во время . Газеты писали о «безродных космополитах», указывая в скобках настоящие фамилии: критик Холодов (Меерович), писатель Мельников (Мельман) и так далее.

Прямого приказа менять фамилии не было. Но намеки были — вполне прозрачные. «Товарищ Гинзбург, вы же понимаете, что с такой фамилией в аспирантуру вас не возьмут». «Лейбович, вы талантливый инженер, но на руководящую должность... ну вы сами понимаете». И люди понимали. Шли в ЗАГС, писали заявления. Указывали причину туманно: «неблагозвучие», «неудобство в произношении». НКВД (потом МВД) обычно не возражал.

Фамилия как бренд

В 1990-е годы сменить фамилию вновь стало проще. Распад Советского Союза сопровождался хаосом — в том числе и в документообороте. Отделы ЗАГС работали по старым советским правилам, но контроль ослаб. Появились серые схемы: фамилии меняли, чтобы уйти от долгов, скрыться от криминала, начать жизнь с чистого листа.

Освободившись от жестких идеологических установок, люди потянулись к романтике прошлого. Они стали массово возвращать исторические фамилии — те самые, от которых их напуганные деды и прадеды избавлялись. Кто-то восстанавливал дворянские фамилии, кто-то — национальные. Тягу к «благородно» звучащим патронимам отразил кинематограф: фильм «Принцесса на бобах» 1997 года — как раз о попытке бизнесмена Пупкова через фиктивный брак стать Шереметевым.

Черта эпохи рыночных отношений: фамилия становится частью личного бренда. Начинающие певцы, писатели и инфлюенсеры ныряют в родословную в поисках чего-нибудь необычного.

Но если фамилия безусловно принадлежит ее носителю, то псевдоним может оказаться интеллектуальной собственностью, например, продюсера. Именно такая история произошла с певцом Виктором Беланом, выступавшим под псевдонимом Дима Билан. После смерти продюсера Юрия Айзеншписа новые владельцы бренда потребовали запретить артисту использовать псевдоним. И суд встал на их сторону. Выйти из положения певцу удалось через «узаконивание» псевдонима в качестве официальной фамилии (заодно он получил и новое имя — Дима).

Сегодня исторические битвы за смену фамилии во многом ушли в прошлое — вместе с временами жесткой сословной иерархии. Единственным общепринятым поводом для смены фамилии остается вступление в брак, хотя и в этом случае жены теперь реже берут фамилию мужа. Но сама идея избавиться от старой фамилии и получить новую по-прежнему для многих привлекательна: такое решение и сегодня может вдохновить, помочь в делах или дать чувство причастности к славному прошлому.