«Генетические загадки. Как человечество выигрывает от разницы наших ДНК»

Каждый человек должен иметь одинаковые шансы на долгую и счастливую жизнь. Но мир устроен несправедливо: продолжительность жизни и ее качество связаны с факторами, которые нам неподвластны, например, местом рождения, благосостоянием семьи — и унаследованными генами. В книге «Генетические загадки. Как человечество выигрывает от разницы наших ДНК» («Манн, Иванов и Фербер»), переведенной на русский язык Василием Гороховым, клинический психолог Кэтрин Пэйдж рассказывает, что науке известно о связи генов с социальным неравенством и как отделить психогенетику от расизма и евгеники. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом о том, почему связь генов с неравенством не обесценивает социальные реформы.

Альтернативные миры

Генетические исследования стремятся ответить на вопрос о некотором наборе альтернативных миров: что было бы, если бы вы родились и выросли в данное время и в данном месте, но унаследовали другие гены? с рыжеволосыми детьми, который я описала выше, ставит другой вопрос и касается другого набора альтернативных вариантов: что, если генотип у вас тот же, а вот социальный и исторический контекст изменился? 

Вопрос не праздный. Когда в 1989 году пала Берлинская стена, Филиппу Келлингеру, экономисту и любителю курицы с лимоном из главы 3, было четырнадцать. До этого вся его жизнь протекала в Восточном Берлине, и после объединения страны перед ним и другими учащимися из ГДР открылся целый мир новых образовательных возможностей. Правительства уходят, границы исчезают, преобразуется экономика, появляются новые законы, политики меняют свое мнение. Общество может быть переосмыслено и реформировано. 

Со времен Фрэнсиса Гальтона идеологи евгеники непрерывно и успешно сеют дезинформацию, убеждая людей, что бесполезно воображать другое общество. Их пропаганда заключается в следующем. Если генетические различия между людьми — причина разных жизненных результатов, значит, социальные изменения возможны только путем редактирования генов, но не путем изменения социума. Об этом была статья, написанная в конце 1960‑х годов психологом Артуром Дженсеном. Она произвела эффект разорвавшейся бомбы. «До какой степени мы можем усилить IQ и успехи в учебе?» — он и отвечал на свой вопрос цитированием ранних исследований наследуемости уровня образования. Ответ во многом получался неутешительный.

Спустя несколько десятилетий в тот же барабан пессимистического восприятия наследственности бьет писатель Чарлз Мюррей. В книге Human Diversity он , что «внешние вмешательства имеют неизбежно ограниченное воздействие на личность, способности и социальное поведение» — неизбежно ограниченное, потому что эти аспекты находятся под влиянием генетики. С этой точки зрения людям присуща некая генетически заданная «величина» с небольшими отклонениями в зависимости от среды. Социальные изменения, по мнению Мюррея, могут повлиять на этот незначительный разброс, но не сдвинут саму точку.

Обоснование невозможности социальных изменений ссылками на наследственность, однако, основано на фундаментально неверном понимании связи между генетическими причинами и средовыми вмешательствами. Еще в конце 1970‑х годов экономист Арт Голдбергер , что из-за генетики у тебя может быть плохое зрение, но очки прекрасно все исправят. То есть очки не просто корректируют средовую компоненту плохого зрения — они помогают решить проблему в целом и независимо от того, вызвана она генетикой или средой. Внешнее вмешательство в данном случае разрывает связь между генами миопии и зрительной функцией.

Пример с очками поучителен и в более широком смысле. Есть два вопроса «Что, если?», ответы на которые не связаны друг с другом напрямую. Первый: что, если при прочих равных человек унаследовал бы от родителей другое сочетание генов? Второй: что, если при том же генотипе социальный и экономический мир? Если Келлингер унаследовал бы другую комбинацию генетических вариантов, повлияло бы это на вероятность, что он защитит диссертацию? Да, повлияло бы. Мы знаем это по сиблинговым сравнениям полигенных индексов, по исследованиям наследуемости у близнецов, по измерениям ДНК. В таком случае, если у уровня образования есть генетические причины, была бы иной вероятность защиты диссертации при сохранении Берлинской стены? Да, была бы. Наследуемые фенотипы находятся под влиянием социальных перемен.

К сожалению, ошибочное представление, будто бы генетика представляет собой непреодолимый барьер на пути социальных реформ, широко разделяют не только те, кто стремится представить неравенство чем-то естественным, но и их идеологические и политические противники. Феодосий Добржанский, эволюционный биолог российского происхождения, который после Второй мировой войны бил тревогу по поводу сталинских гонений на генетиков, в 1962 году отметил эту иронию. «Довольно странно, — он тогда, — что некоторые либералы сходятся с твердолобыми консерваторами в том, что при появлении доказательств генетического разнообразия человечества окажутся тщетными и, может быть, даже “противоречащими природе“ попытки улучшить судьбу людей путем социальных, экономических и образовательных усовершенствований».

Это описание реакции на генетику остается удивительно метким и сегодня. Возьмите, например, антрополога Агустина Фуэнтеса. В интервью для документального фильма A Dangerous Idea («Опасная идея») он хорошо такой подход: «Если вы полагаете, что какой-то человек — успешный промышленный магнат, <…> и считаете, что это так или иначе записано у него в ДНК, всякая ответственность снимается, и все может оставаться таким, как есть». Фуэнтес имеет в виду, что люди имеют моральную обязанность стремиться к более эгалитарному обществу. Соответственно, он отвергает мысль, что социальное неравенство «так или иначе записано в ДНК», иначе это будет мешать людям бороться за социальные реформы и вкладываться в них. 

Но может быть верно и то и другое сразу: генетика — одна из причин расслоения в обществе, и при этом работа над системными силами общества — эффективное средство для достижения социальных изменений. При четком осознании этой двойной истины исчезает значительная часть противоречий вокруг психогенетики и появляется пространство для решения двух гораздо более интересных — и гораздо более сложных — вопросов. Во-первых, какие реальные отличия социальных и исторических контекстов, подобно очкам, меняют связь между генотипом и фенотипом? Во-вторых, переходя к политическим вопросам, какой мы хотим видеть связь между генетикой человека и его жизненными результатами? Над этими темами мы задумаемся в следующих разделах.

На понижение. Равенство как плод неблагоприятной среды

Конечно, после распада советского блока расширились образовательные возможности не только Келлингера и других восточногерманских детей. Эстония — прибалтийское государство, входившее в состав СССР со времен Второй мировой войны и до 1991 года. В тот период у эстонских школьников было . В конце восьмого класса их распределяли по трем направлениям обучения, а после окончания школы приписывали к рабочему месту, где они были обязаны отработать как минимум три года. Высшее образование не слишком поощрялось, и конкурс был невелик.

С обретением независимости пришли свобода выбора и конкуренция за рабочие места и поступление в вузы. Теперь эстонцы пользуются благами системы образования, которую Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) как «высокоэффективную и сочетающую справедливость с качеством». Страна имеет повышенные результаты по чтению (этим могут похвастаться немногие члены ОЭСР, в том числе Финляндия, Норвегия, Южная Корея и Исландия), причем различия между учениками в меньшей степени связаны с социально-экономическим положением семьи.

Кроме качественной и очень справедливой образовательной системы, Эстония имеет один из лучших национальных биобанков в мире. Эстонский центр генома человека собрал масштабную базу данных о населении, включающую медицинскую и генетическую информацию. Так как некоторые из тех, кто в ней учтен, достигли совершеннолетия еще при Советском Союзе, а некоторые уже после его распада, в 2018 году генетики из Великобритании задались вопросом: как изменения в обществе влияют на причинное воздействие генов? 

Они разработали полигенный индекс на основе полногеномного исследования и проверили его связь с уровнем образования у тех, кто на момент получения Эстонией независимости (то есть еще во времена распределения в средней школе) был младше десяти лет, и в остальной выборке. Выяснилось, что в постсоветской группе индекс объясняет значительно больше дисперсии по сравнению с людьми, учившимися в советскую эпоху. Если определять судьбу детей сверху без особенного выбора и конкуренции, генетические различия среди них оказываются слабее привязаны к итоговым достижениям в образовании. 

Аналогичные результаты очевидны при изучении ассоциации полигенных индексов в контексте исторических изменений, благодаря которым американки более широкие возможности в образовательной сфере. В возрастной группе моей бабушки (родившиеся в 1939-м — 1940-х годах) полигенный индекс у женщин связан с достигнутым уровнем образования слабее, чем у мужчин. (Им было уже за тридцать, когда Виргинский университет, моя альма-матер, в 1972 году перестал ограничивать прием по половому признаку.) Однако по мере расширения возможностей ассоциация между полигенным индексом и уровнем образования у женщин усилилась, и гендерный разрыв пошел на убыль. В моей возрастной группе (родившиеся в 1975–1982 годах) ассоциация полигенного индекса у мужчин и женщин одинаково сильна. Генетика, по иронии, стала признаком гендерного равенства.

Свидетельства той же закономерности — генетические ассоциации сильнее в социальных контекстах, обеспечивающих выбор и конкуренцию, — проявляются и при анализе данных о близнецах. Одно из ранних близнецовых исследований, в 1985 году в Норвегии, показало более высокую наследуемость образовательных успехов в более молодых когортах, особенно среди мужчин, которые могли воспользоваться плодами реформ, расширяющих доступность высшего образования.

Кроме сопоставления близнецовой наследуемости в разные периоды истории одной страны, можно провести сравнение между странами с разной социальной мобильностью поколений, как корреляция между родителями и детьми по числу лет обучения. Несмотря на миф про «страну возможностей», социальная мобильность в США ниже, чем за рубежом. Образец хороших показателей здесь — Дания, и наследуемость уровня образования в странах с более низкой социальной мобильностью, например в Соединенных Штатах и Италии, оказывается ниже. Это исследование напоминает нам о том, что смысл наследуемости в различиях и что даже члены одной семьи генетически разные. В статичном обществе, где ребенок получает такое же образование, что и родители, и редко идет на повышение или понижение, генетическая лотерея меньше влияет на жизненные результаты. А вот когда жизненные возможности не так зависят от финансовых ресурсов и культурного уровня семьи, гены могут сыграть существенную роль.

Наконец, согласно близнецовым исследованиям, наследуемость когнитивных способностей ниже всего у детей, выросших в бедности, и выше всего у детей из богатых семей. Особенно это касается США, где социальная защищенность малоимущих семей , чем в других странах. Причинная цепочка, ведущая от генов к хорошим результатам на тестах интеллекта, еще не разорвана, но уже ослаблена, когда дома у ребенка меньше материальных ресурсов.

Вместе эти исследования иллюстрируют процесс выравнивания: бедность, сексизм и ограничения со стороны государства мешают людям продолжить образование, поэтому их гены во многом теряют свое значение. Чтобы причинная связь между генотипом и обучением в школе работала, прежде всего должна быть возможность посещать школу. Таким образом, социальные контексты, в которых генетическое воздействие на образование сведено к минимуму, нередко оказываются наименее привлекательными, так как для них характерны депривация, дискриминация и (или) авторитарный общественный контроль.

Эта закономерность — наследуемость выше в благоприятной среде и ниже в неблагоприятной — может противоречить интуиции, поэтому стоит вспомнить классический биолога Ричарда Левонтина. Представьте два сада. В одном плодородная почва, яркий солнечный свет и в достатке вода, а другом — камни, мрак и засуха. В обоих садах посеяли генетически разнообразные семена кукурузы. В саду, где ресурсов много, у растений будет возможность достичь максимального роста. И более того, благодаря идеальному единообразию условий различия в размерах будет преимущественно связаны с генетическими различиями между семенами.

Примером Левонтина часто объясняют, почему, как я рассказывала еще в главе 4, различия между группами — например, расовыми — бывают вызваны исключительно средовыми ­факторами, даже когда внутригрупповые различия . Это сравнение иллюстрирует и мысль, которая часто теряется в разговорах об между учащимися: сад с хорошими ресурсами создает идентичную среду для всех растений, поэтому в среднем они могут быть выше, но будут менее одинаковыми. Аналогичным образом устранение структурных барьеров вроде официальной гендерной дискриминации, запредельной стоимости обучения и строгой системы распределения учеников может повысить среднюю образованность населения, но при этом увеличить и неравенство в уровне образования, которое связано с генетическими различиями между людьми.

Подробнее читайте:
Харден, Кэтрин Пейдж. Генетические загадки. Как человечество выигрывает от разницы наших ДНК / Кэтрин Пейдж Харден ; пер. с англ. Василия Горохова. — Москва : МИФ, 2026. — 288 c.