«Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение»

Принято считать, что человек превосходит другие виды: пусть мы не самые большие, сильные или быстрые — зато самые умные, а это главное. Однако приматолог Кристин Уэбб уверена, что люди не обладают уникальными когнитивными способностями и, более того, вера в господство человека лежит в основе нынешнего экологического кризиса. В книге «Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение» («Corpus»), переведенной на русский язык Марией Елифёровой, она критикует антропоцентризм и демонстрирует, что человеческая исключительность — миф, который опирается на заблуждения. Предлагаем вам ознакомиться с фрагментом о предвзятости научных экспериментов, сопоставляющих виды.

Всех нечестнее

Казалось бы, понятие должно быть центральным при изучении других видов. Однако, как ни удивительно, мы часто встаем на человеческую точку зрения и выстраиваем исследования с позиции человеческого восприятия. Один из наиболее наглядных примеров этого антропоцентрического предрассудка дают исследования самосознания. Самосознание в широком смысле определяется как сознательное знание о себе как отличном от других (иногда его также называют самоузнаванием). 

Десятилетиями считалось, что человек уникален своей способностью к самосознанию. Мы делали этот вывод, основываясь на результатах теста на самоузнавание в зеркале, изначально разработанного Гордоном Гэллапом и его коллегами в 1970‑х годах . В классической версии эксперимента исследователь украдкой ставит метку на теле испытуемого, а затем наблюдает, заметит ли тот метку, увидев свое изображение в зеркале. Большинство человеческих детей проходит зеркальный тест к трем годам, но практически все остальные виды его проваливают. Бинго! Мы, люди, выигрываем. 

Но не спешите. Зеркальный тест отличается предвзятостью в пользу видов, полагающихся на зрение, таких как человек и другие приматы. А как насчет собак, которые ориентируются в окружающем мире главным образом с помощью обоняния? В других исследованиях применили новый дизайн эксперимента, основанный на умвельте собак и опирающийся на их сенсорные миры и естественное поведение . Экспериментаторы предъявляли собакам различные баллончики, каждый из которых содержал какой‑то запах. В ключевом опыте испытуемой собаке предъявлялось либо ее «обонятельное отражение», то есть собственная моча данной собаки, либо же слегка модифицированный запах. Исследователи обнаружили, что собаки легко отличают собственный обонятельный «образ» от других запахов. Иными словами, собаки демонстрировали самосознание.

Только отойдя от антропоцентрической точки зрения и взглянув на мир глазами (вернее, понюхав его носом) собаки, мы получим достоверные сведения. Однако, хотя все признают важнейшую роль запахов для собак, в исследованиях их когнитивных способностей обонянием обычно пренебрегают . Примечательным образом недавний обзор экспериментов в этой области показал, что 74 процента исследований, опубликованных за последнее столетие, опирались на парадигму зрительного тестирования .

Как однажды написала известная американская поэтесса Мэри Оливер:

Когда мы переоцениваем способности, схожие с человеческими, мы упускаем из виду невероятное разнообразие когнитивных адаптаций, существующих вокруг нас. Представьте себе возможности не столь антропоцентричного подхода — что могли бы мы узнать о других видах и о себе! Если бы в своем понимании других видов опирались на их умвельты и их способы взаимоотношений с окружающим миром, а не на то, насколько они соотносятся с нашими собственными. 

В наши дни самосознание считается редкой способностью в живом мире (оно подтверждено у небольшого, хотя и растущего, числа видов) — вероятно, из‑за того, что в его основе, предположительно, лежат сложные когнитивные навыки. Как мы уже убедились, зеркальный тест игнорирует тот факт, что большинство видов воспринимает себя не столько через зрительные образы, сколько через обоняние или другие сенсорные модальности. Но что, если этот способ изучать самосознание ограничен и по другим причинам? В этом отношении важный урок преподала мне недавно одна белка.

Мое жилье в Кембридже в штате Массачусетс представляет собой бывший каретный сарай, окруженный тем, что дипломатичный сосед однажды назвал «запущенным» садом. Но этот сад не только радует меня и опылителей, он служит парком развлечений в виде веток и стволов для серых белок, обитающих в этой местности. В июле прошлого года я заметила, что одна белка толстеет день ото дня, и я догадалась, что она беременна. Было довольно забавно (пусть и несколько печально!) наблюдать, как ей становится все труднее скакать по веткам. Но вскоре она скорректировала свое поведение. Она начала выбирать стартовые площадки так, чтобы расстояния для прыжка были поменьше, и избегать шатких веток при «посадке». В конце концов она проложила новый маршрут на соседский двор, игнорируя привычную дырку в заборе, сквозь которую теперь не могла протиснуться. Эти изменения в поведении, которые легко упустить или посчитать тривиальными, заставили меня задуматься: разве они не требуют какой‑то формы самосознания? Воплощенного, телесного ощущения себя? 

До недавнего времени в дискуссиях о самосознании животных обходили вниманием осознание тела — способность учитывать отношения собственного тела с физической средой. Весьма иронично, ведь исследователи развития человеческих детей издавна утверждают, что осознание своего тела — важная составляющая самосознания . Исследования с применением парадигм наподобие используемых при изучении детей недавно показали, что у других животных тоже есть нечто вроде осознания тела. Разнообразные виды — слоны, собаки, крысиные змеи и различные насекомые — учитывают собственные размер и форму, чтобы решать задачи или безопасно ориентироваться в сложной окружающей среде. Например, в ходе одного недавнего исследования ученые показали, что шмели учитывают размеры собственного тела, готовясь протиснуться в маленькую дырочку (как беременная белка, за которой я наблюдала). 

Подобные открытия приглашают нас задуматься о самосознании в более широком смысле. В конце концов, разве летучая мышь не корректирует свой курс полета и не отличает эхо собственного писка от звуков других летучих мышей поблизости?  Разве у дельфинов нет «свистов-подписей» — уникальных вокализаций, которые по своим функциям чрезвычайно напоминают имена, сообщающие сородичам о том, кто свистит?  Отбросив узколобый антропоцентрический взгляд, мы сможем видеть мир яснее — мир, богатый разнообразными формами сознания. Вопрос не в том, умны ли другие животные, но скорее, как сформулировал Франс де Вааль в заглавии своей книги, «достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных» ?

Одним словом, антропоцентрический подход зачастую создает видимость ограниченности в когнитивных способностях. Это еще одна форма видового шовинизма в науке: предвзятость в исследованиях других видов, которая подтверждает веру в человеческую исключительность и не позволяет достоверно сравнивать когнитивные способности человека и животных. Тревожит, что мы практикуем эту предвзятость так долго, что фактически вообще перестали осознавать ее. Нарциссически вглядываясь в собственное отражение («Свет мой, зеркальце, скажи…») и задавая себе вопросы в виде похвал в превосходной степени («Я ль на свете всех милее / всех мудрее / всех добрее?»), мы не замечаем разнообразия и сложности других существ вокруг себя. Зеркальный тест — лишь одна разновидность задачи на одну из способностей, но его уроки можно применить гораздо шире. Оказывается, даже когда мы изучаем виды с умвельтами, подобными нашему (в том числе наших близких родственников-приматов), мы все еще склонны занимать слишком человеческую позицию.

Подробнее читайте:
Уэбб, К. Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение. / Кристин Уэбб ; Перевод с англ. Марии Елифёровой — М.: Corpus, 2026. — 352 с.